0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Митрополит Сурожский Антоний (Блум): Мысли об иконе и творчестве

Митрополит Сурожский Антоний (Блум): Мысли об иконе и творчестве

Приблизительное время чтения: 6 мин.

«О том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни, — ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам. «

В фильме «Бриллиантовая рука» герой Миронова просыпается в холодном поту после кошмарного сна. Мы видим его глупо-испуганное лицо, нелепую сеточку на голове. Эпизод, безусловно, комический. Потом камера выхватывает висящую в красном углу икону с лампадкой. По замыслу создателей фильма это, видимо, должно было усилить сатирический и комический эффект. Еще бы: раз Бога нет, то и икона служит характеристикой неразвитого человека. Этакий талисман суеверности: ведь вера и суеверие тогда воспринимались как «близнецы-братья» (хотя против этого бунтует даже само словообразование: суеверие, т.е. суетная вера). Тем не менее, в массовом сознании икона была именно таким атрибутом отсталости и серости, свойственным бабушкам из прошлого. А потому в глазах авторов и зрителей этой замечательной комедии, икона в доме незадачливого контрабандиста — это комично.

Подобное отношение к иконам и иконописи осталось в прошлом. Теперь икона воспринимается, прежде всего, как памятник национальной культуры. Об иконах говорят, пишут книги, устраивают выставки. Однако в каком-то смысле этот подход мало чем отличается от прежнего. Ведь если задуматься: зачем создаются иконы? В отличие от картин, иконы не пишутся для музея или выставки. Для христианина икона — это способ молитвенного общения с Богом. Икона наполнена жизнью, она не мертвый памятник делам давно минувших дней, не «преданье старины глубокой».

Поэтому нашими собеседниками будут именно те специалисты — ученые, искусствоведы, иконописцы — для которых икона (греч. eikona — образ) и есть прежде всего образ. Живой образ Бога и Царствия Небесного.

Существуют два совершенно различных направления среди верующих. Некоторые — а может быть, и все иконописцы считают, что икона не только должна быть написана по канонам, но пронизана благоговением и молитвой и освящена в церкви, и что икона, воспроизводимая искусственным образом (напечатанная в типографии — прим. ред.), в этом отношении чего-то лишена. Меня бесконечно радует, что, вопреки суду опытных иконописцев, на Руси столько чудотворных икон, которые любой знающий иконописец назвал бы плохими иконами, что Бог Свою благодать соединяет не с совершенством иконописного искусства. Как через нас, людей несовершенных, передается другим благодать, так и через несовершенное человеческое произведение Бог доносит благодать до людей.

Я не сомневаюсь в том, что бумажная икона — надорванная, заклеенная, приделанная к дощечке или клейкой бумаге, изображающая Спасителя, Божию Матерь или кого-то из святых, является святыней в самом сильном смысле этого слова (так же, как каждый из нас является образом Божиим, как бы мы ни были изуродованы грехом и несовершенством). И икона, по моему глубокому убеждению, делается такой святыней не потому, что ее писали так или иначе, а потому, что она взята, положена на святой престол, окроплена святой водой; в древности иконы еще миропомазывали так же, как миропомазывают христианина после его крещения, — и она тогда входит в тайну Церкви и благодати.

Я вам сейчас выразил свое глубокое убеждение; я не утверждаю, что прав, но я с благоговением храню бумажные иконы, доставшиеся мне от матери или от людей, которых я любил, и я не вижу в них разницы в этом отношении. Но я не настолько невежествен, чтобы не понимать, что икона, написанная по канонам, не только как бы фокусирует благодать, является центром излучения, она является тоже поучением; но это другая тема.

Если сравнивать икону и картину — у каждой свои преимущества, в зависимости от того, о чем вы говорите и что хотите сказать. Картина дает изображение того, что этот наш тварный мир на сей день содержит: добро и зло, свет и тьму, борение — и победу, и поражение, совокупность всего, включая и неудачу, и становление, и двусмысленность. В этом смысле охват картины шире, чем охват иконы, потому что икона исключает целый ряд вещей. Икона не старается дать картину становления зла; вернее, когда зло присутствует в иконе, оно приражается добру (скажем, дракон на иконе Георгия Победоносца), но это олицетворенное зло, которое ясно присутствует, оно не пронизывает вещи так, как двусмысленность может пронизывать их в картине.

Из иконы исключено очень многое. Но зато в ней очень ясно присутствует божественное, вечное измерение, абсолютное измерение. В этом смысле она дает больше, чем картина. Но я не думаю, что справедливо было бы сказать: или — или. Если вы держите картину в храме вместо иконы, вы делаете ошибку, потому что она не на месте; но как прозрение в действительность вещей и картина имеет свое место. И когда я говорю о картине, то же самое можно сказать и о всех проявлениях в порядке искусства.

Мне кажется, что с каноном или с классическими иконами дело обстоит так же, как с музыкой. Человек учится на великих произведениях и развивает свой вкус, свое восприятие, технику до момента, когда, вместив в себя все, он ненамеренно начинает творить — не с целью написать музыку иную, чем музыка Бетховена или Моцарта, а просто потому, что он воспринял все, что мог получить от прошлого, и изнутри этого прошлого вырастает нечто новое. Мне кажется, что когда молодые художники (я сейчас думаю о Западе) делают попытки написать иконы, которые были бы «современны», они поступают как люди, которые, не учась музыке, не пройдя через строжайшую дисциплину произведений прошлого, хотят творить что-то новое.

В Древней Руси считалось, что быть иконописцем — это целый аскетический, морально-созерцательный путь. И слишком много людей сейчас на Западе среди неправославных берутся за иконы и пишут иконы промеж дела; то есть они пишут и портреты, и картины, и иконы, и считают, что православное творчество, русское и других православных стран, отжило, потому что оно не укоренено в их культуре. Но, к сожалению, культура-то западных стран оторвалась от православного миросозерцания и опыта так давно, что из культуры, которая началась с Ренессанса, нельзя творить икону.

У нас есть самоучка-испанец, который начал писать иконы и теперь даже школу открыл. Первая моя встреча с ним была не очень удачна. Пришел он ко мне и сказал: «Вот, мне предлагают купить две иконы, и я не знаю, стоит ли их покупать. Можете ли вы мне сказать, что вы о них думаете?» Я взглянул и говорю: «Выкиньте вон — дрянь. » Он встал и сказал: «Простите, это моя работа!» Я ему ответил: «Сам виноват, не обманывай. » Это действительно было нечто неосветимое. Он и рисует хорошо, и краски кладет хорошо, только в совокупности это была попугайщина какая-то, и на такой предмет молиться невозможно, потому что он выдумал; он взял образ и «улучшил». Он считал. что Рублев, Феофан примитивны, мы развились с тех пор. Но есть люди, которые пишут изнутри молитвенной традиции, а не изнутри техники.

Помнится, Григорий Палама ясно говорит, что он видит образ Божий в человеке в том, что человеку дано, наподобие Бога, быть творцом. Мне кажется, что в искусстве человек должен быть художником и выражать то, чему его учит его вдохновение и его умение; но в момент, когда художник старается сделать из своего дела, мастерства иллюстрацию своей веры, это большей частью становится халтурой. Возьмите Толстого: пока он пишет роман, это может быть прекрасно; как только он начинает «думать» — ой! Потому что вместо свободного потока вдохновения он начинает приспосабливать вещи под какую-то систему. Я думаю, что художник должен иметь смелость в какой бы то ни было области действовать как художник. Если он пропитан своей верой, ему не нужно сличать с ней свое вдохновение, потому что они не только переплетены, — они составляют одно. Но я не думаю, что можно ожидать, скажем, от православного художника, чтобы он писал православные иконы, православные пьесы или православную музыку, если он не является православным иконописцем или композитором. Если говорить о чем-то более примитивном, то в книге Иисуса Сираха, в 38 главе, говорится о врачах; там ясно сказано, что Бог сотворил врача, дал ему ум, способности и т.д. — ясно проводится линия, что все дарования от Бога; а как мы их употребляем — это уже зависит от нас.

* Составлено по: Митрополит Сурожский Антоний. О ВСТРЕЧЕ. Клин, «Христианская жизнь», 1999 г. Стр. 1J7-J22.

Книги (14)

«Можно поставить вопрос, почему я выбрал именно это Евангелие. Выбрал я его по очень личной причине. Я стал верующим, встретившись именно с этим Евангелием; и это не случайно.

Если бы я взялся читать Евангелие от Матфея, которое было обращено к иудеям, верующим евреям того времени, или Евангелие от Иоанна, которое очень глубопогружено и в философскую, и в богословскую мысль, я, вероятно, не понял бы их, когда мне было четырнадцать лет.

Евангелие от Марка было написано учеником апостола Петра именно для таких молодых людей, молодых дикарей, каким я был в то время, написано для того, чтобы дать представление об учении Христа и о Его личности тем молодым людям, которым больше всего это было нужно. И поэтому я выбрал сейчас это Евангелие. Оно написано коротко, сильно и, надеюсь, дойдет до души других людей, так же как оно перевернуло мою душу и преобразило мою жизнь». Митрополит Антоний.

Несколько публичных бесед митрополита Антония Сурожского и журналистов на британском радио и телевидении. Заголовок «Бог: да или нет? Беседы верующего с неверующим» вполне отвечает содержанию книги.

о христианстве
о церкви
о таинствах
о покаянии
об исповеди духовность и духовничество
о молитве
о болезнях
о святости и духовности
о браке и детях
о смерти
о жизни христианской

Праздники Господские
Праздники Богородичные
Дни памяти святых
На апостольские послания
На разные темы
Триодь постная
Триодь цветная
Воскресные Евангельские чтения по Пятидесятнице
Воскресные Евангельские чтения. Проповеди.

Митрополита Антония знали еще во времена Советского Союза, до публикаций последних лет; каждый из его нечастых приездов становился событием, встреча с ним превращалась для многих в поворотный момент жизни.

Его слово современно без «модернизма», глубоко укоренено в святоотеческой традиции — без стилизации под благочестие; оно убедительно в своей беспощадной простоте и цельности. Это речь человека, у которого слово и мысль не расходятся с чувством и жизнью.

Собрание воскресных проповедей Антония Сурожского. Владыка известен прежде всего своим словом, проповедью Евангелия современным людям, одновременно очень простой, внятной всякому, но и глубокой.

На протяжении многих лет митрополит Антоний вел семинары, организованные Лондонской медицинской группой, посвященные вопросам христианских ценностей и этики в медицине, христианскому отношению к больному, к умирающему человеку.

По слову самого Владыки, в подходе к этим вопросам он «не может разделить в себе человека, христианина, епископа, врача». Его научно-медицинское образование и опыт в сочетании с пятидесятилетним пастырским служением позволяют ему утверждать, что «душа человека, дух человека и плоть составляют одно таинственное целое».

Этот целостный подход к вопросам жизни и смерти — вопросам, над которыми неизбежно задумывается каждый человек — делает предлагаемые беседы ценными не только для пастыря-священника, но и для самого широкого круга читателей, и в первую очередь — для медиков.

Из опыта человеческих взаимоотношений все мы знаем, что любовь и дружба глубоки тогда, когда мы можем молчать друг с другом.

Если же для поддержания контакта нам необходимо говорить, мы с уверенностью и грустью должны признать, что взаимоотношения все еще остаются поверхностными; поэтому, если мы хотим молитвенно поклоняться Богу, то должны прежде всего научиться испытывать радость от молчаливого пребывания с Ним. Это легче, чем может показаться сначала; для этого нужно немного времени, немного доверия и решимость начать.

в том числе: О вере, образовании, творчестве О некоторых категориях нашего тварного бытия О призвании человека О свободе и о подвиге Как жить с самим собой О встрече О богослужении и стиле христианской жизни Духовность и духовничество Мысли о религиозном воспитании детей

Во имя Отца и Сына и Святого Духа.

Евангелие читается в церкви почти на каждом богослужении; на каждой службе мы предстоим слову Божию и думаем, что этим мы становимся народом Божиим. Но от нас требуется гораздо большее, если мы хотим быть таким народом Божиим, — тем народом, который может сказать, что Божественное слово принадлежит ему.

Что значит быть христианином? Как оставаться христианином в современном мире?

Быть христианином, в каком-то отношении, очень просто. Христианин — это ученик и друг Христов. Эти понятия смежные, но есть между ними и различие. С одной стороны, мы ученики Христовы, Его последователи, и мы должны учиться от Него через Евангелие тому, во что Он верит, тому, чему Он учит.

Брак — чудо на земле. В мире, где все и вся идет вразброд, брак — место, где два человека, благодаря тому, что они друг друга полюбили, становятся едиными, место, где рознь кончается, где начинается осуществление единой жизни. И в этом самое большое чудо человеческих отношений: двое вдруг делаются одной личностью, два лица вдруг, потому что они друг друга полюбили и приняли до конца, совершенно, оказываются чем-то большим, чем двоица, чем просто два человека, — оказываются единством.

Эта книга — самое полное из издававшихся когда-либо собрание бесед, проповедей и диалогов митрополита Сурожского Антония.

Митрополит Антоний, врач по первой профессии, — один из наиболее авторитетных православных богословов мира, глава епархии Русской Церкви в Великобритании. Значительная часть текстов публикуется впервые.

Книга «Человек пред Богом» составлена из устных выступлений митрополита Антония и охватывает период с 1969 по 1991 гг.

Беседы Антония Сурожского объединены общим настроением предстояния перед Богом. Эта книга требует внутренней тишины и медленного чтения: подобно тем паузам, которые делал сам владыка во время бесед в своей общине.

Митрополит Антоний Сурожский: » О вере, образовании и творчестве»

Подборка мыслей митрополита Антония (как из опубликованных текстов, так и из архивных материалов) по вопросам веры в ее соотношения с научным образованием и деятельностью, служения Богу и личного творчества, искусства церковного и светского…

Сейчас наука играет такую громадную роль – и справедливо, и я радуюсь этому, – что кажется нам, будто все вопросы должны решаться так, как решаются научные вопросы; и мы хотим применить чисто научные методы к темам, к которым они неприменимы. Мы же не применяем методов физики к биологии, методов химии к истории. С какой стати мы должны применять методы физических наук к области человеческой души? Я когда-то занимался наукой, в частности, физикой. Всякий физик может разложить музыкальное произведение на составные части, разобрать их математически, превратить их в кривые; это называется “акустика”, но это не называется “музыка”. После того как вы анализировали физическими приборами музыкальное произведение, у вас никакого представления нет о том, прекрасно оно или ничтожно, потому что восприятие красоты в музыке происходит на другом плане.

Читать еще:  Кто такие ктиторы и почему их изображают на иконах?

Часто ставится вопрос: могу ли я, культурный, научно образованный человек, быть верующим? Не является ли понятие веры несовместимым с понятием научной образованности? Я должен сказать, что человеку с небольшой образованностью гораздо труднее это понять, чем человеку с большой научной образованностью; потому что, скажем, физика или химия средней школы преподаются как окончательная и исчерпывающая истина о вещах; тогда как физика или химия, или биология, доступные ученому, который в поисках новых и новых областей знания, представляются совершенно иначе. Я кончил естественный и медицинский факультеты, и потому эта область для меня, может быть, более понята, чем богословская, потому что я никогда не учился в богословской школе.

Я стал верующим, когда мне было лет 14–15, и в университет пошел в 18 лет, учился на естественном факультете физике, химии и биологии. Профессор по физике был один из Кюри, он физику знал и мог раскрыть ее как тайну, а не просто как серию фактов. Были другие профессора; они все были неверующие, но давали свой предмет как раскрытие тайны мира, и я очень легко мог видеть, как в этой тайне мира отражается лик Божий.

Годы, которые я провел в университете, занимаясь наукой, и затем десять лет, когда я был врачом, пять лет на войне и пять лет после нее, я переживал именно как что-то глубинно связанное с моей верой. Я сейчас не говорю о той стороне медицинской работы, которая выражает или может выразить христианскую любовь, заботливость, сострадание; но я воспринял и свое научное воспитание, и свою научную работу как часть богословия, то есть познания дел Божиих, познания путей Божиих. Если можно так выразиться по аналогии, для меня это было как рассмотрение картин художника и откровение о нем через его картины. Делать религиозные заключения из научных фактов, может быть, нелепо. Скажем, когда люди примитивно говорят: Ах! Материя и энергия в сущности одно и то же, и значит, основа всего мироздания духовна – это ряд таких скачков, которые не оправдываются ничем; но проникновение в тайну тварного мира, в и дение того, что он представляет, благоговейное отношение к нему и та неумолимая умственная честность, которая необходима для этого и развивается через это, мне кажется, чрезвычайно плодотворны, потому что честный, добротный ученый, который стоит перед тайной с живым интересом, с желанием в нее проникнуть, который может отстранить свои предрассудки, свое предпочтение той или другой теории, готов принять объективную реальность, какова бы она ни была, готов быть честным до конца, – такой ученый может перенести вот этот строй на всю свою внутреннюю жизнь.

Светское образование и духовность? Если говорить о светском воспитании как о воспитании в той или другой определенной идеологии, тогда может быть конфликт; если речь идет о воспитании ребенка просто в истории страны, в литературе, в языке, в науке, я не вижу конфликта. Я не вижу, почему, когда раскрываются перед нами глубины и богатство мироздания, это должно препятствовать нашему религиозному изумлению перед Богом.

…Надо показать ребенку, что весь этот мир для нас, верующих, создан Богом и что он – раскрытая перед нами книга. Вместо того чтобы противопоставлять веру, учение Церкви и т.д. окружающему нас миру, т. е. литературе, искусству и науке, мы должны бы показать детям, что и в этом раскрывается все глубже и шире тайна о Боге.

Бог этот мир сотворил; для Него все, что составляет предмет нашего научного изыскания, является как бы Бого-словием, то есть познанием о Боге; все творчество есть какая-то приобщенность к Божественному творчеству. Мы не имеем права не знать, какими путями идет человечество, потому что христианская вера, библейское предание в целом – единственное предание на свете, которое историю принимает всерьез и материальный мир принимает настолько всерьез, что мы верим в воскрешение мертвых, плоти воскрешение, а не только в вечность неумирающей души. И я думаю, что необходимо нам глубоко, утонченно знать и познавать все то, что составляет умственную, душевную, историческую, общественную мысль человечества. Не потому что в Евангелии есть какая-то политическая, или общественная, или эстетическая доктрина, а потому что нет никакой области, на которую Божественная благодать не бросала бы луч света, преображая то, что способно на вечную жизнь, и иссушая то, что не имеет места в Царствии Божием. И наше дело – иметь более глубокое понимание мира, чем есть у самого мира.

Человек должен себя развить как можно богаче во всех отношениях; и умом, и сердцем, и всем своим существом быть как можно более богатой личностью. Для того, чтобы быть христианином, это не обязательно; для того, чтобы в качестве христианина сделать вклад в жизнь, я скажу: да, обязательно. Нашим молодым священникам в Лондоне я всегда говорю: ты выбери – или будь невеждой и святым, или хорошо образованным человеком; но пока ты не святой, пожалуйста, будь образованным человеком, потому что иначе получится, что на вопросы, на которые человек имеет право получить ответ, ты не отвечаешь ни по святости, ни по образованию. Скажем, коuда нормально образованный прихожанин говорит: Я читал книгу такого-то писателя; что о нем думать? – и вы никогда не слыхали о нем, в то время как все вокруг давным-давно прожужжали уши об этом, что подумает этот человек? что он от вас получит? Если вы пошли бы с этим же вопросом к Серафиму Саровскому , который, конечно, Тейяра де Шардена не читал бы, он все равно ответил бы на вопрос, но из другого источника, а от необразованности ничего не прибавится. Я не специально светски образован, но опыт показывает, что иногда то немногое, что я знаю, мне дает доступ к людям, которым нужен этот доступ; а если сказать: не знаю, никогда не слыхал, – люди просто ушли бы.

Я думаю, что это относится также и к мирянину. Вот, надо решить в самое короткое время – или стать святым, или образованным. Став святым, можно забыть про образование; но до этого нельзя просто сказать: образование ничего не стоит.

Все, что видится на земле – Божие творение; все, что есть, вышло из руки Божией, и если бы мы были зрячи, мы видели бы не только густую, непрозрачную форму, но и что-то другое. Есть замечательная проповедь на Рождество митрополита Филарета Московского , где он говорит, что если бы только мы умели смотреть, мы видели бы на каждой вещи, на каждом человеке, на всем – сияние благодати; и мы этого не видим, потому что сами слепы, – не потому что этого нет.

Но, с другой стороны, мы живем в мире падшем, изуродованном, где все двусмысленно; каждая вещь может быть откровением или обманом. Красота может быть откровением – и может стать кумиром, обманом; любовь может быть откровением – и может стать кумиром или обманом; даже такие понятия, как правда, истина, могут быть откровением или, наоборот, заморозить самую вещь, которую хотят выразить. Поэтому на все нужно смотреть глазами или художника, или святого; другого выхода нет.

Здесь вопрос вдохновения художника и вопрос его нравственного качества. С точки зрения Бога можно видеть сияние благодати – и ужас греха. С точки зрения художника можно видеть то и другое, но художник не может делать этого различения, потому что это не его роль, – иначе он будет говорить о грехе там, где надо говорить об ужасе, или о святости там, где надо говорить о красоте. Это два различных призвания, которые, как все в жизни, под руководством благодати могут быть благодатными; а иначе могут быть иными.

Что касается до того, следует или не следует заниматься творчеством – я думаю, что невозможно установить правила. Я думаю, что Бог каждого из нас ведет определенным образом. Если говорить о выражении собственной сущности – возьмите, например, человека, как Иоанн Дамаскин . Он пошел в монастырь, будучи одаренным поэтом, одаренным музыкантом. Его игумен считал, что это вздор, и поставил его на тяжелую, грязную работу. В какой-то момент умер близкий друг Иоанна, и он, несмотря на все запреты, излил свою горесть, свою скорбь в восьми тропарях, которые мы теперь поем на погребении. И когда игумен это увидел и услышал, он сказал: Я ошибся! Пой дальше…

Вот человек, который аскетически, по послушанию не должен был творить – и прорвалось, потому что это была какая-то его сущность. Я знаю случай, когда духовник запретил человеку себя выражать литературно – и человек совершенно сломался, потому что у него не было другого способа выражения… Есть люди, которые могут себя выразить молитвенно до конца, есть люди, которые из молитвы же черпают побуждения выразить себя как-то иначе.

Художник, который изнутри своего какого-то опыта жизни, опыта человека, опыта Бога выражал бы себя или музыкой, или в живописи, или в литературе, – такой художник, мне кажется, может открыть духовные ценности и для других. Поэтому я не думаю, что можно просто сказать: пишите только аскетическую литературу и ничего другого, – девять из десяти людей не станут читать вашей духовной литературы; к ней надо прийти. Скажем, в моем поколении чтение Достоевского сыграло колоссальную роль, как и чтение целого ряда других писателей – причем не обязательно благочестивых или особенно устремленных в этом направлении, а просто писателей, у которых была большая правда человеческая, которые нас научили правде раньше чем чему-либо, и довели куда-то. Поэтому я не думаю, что можно было бы оптом сказать людям: перестаньте заниматься творчеством, а занимайтесь молитвой, – человек может перестать заниматься одним и не быть в состоянии заниматься другим.

…Мне кажется, что путем душевного восприятия картина часто ставит перед нашими глазами действительность, которую мы иначе неспособны видеть. Если взять не картину, а литературное произведение: в литературном произведении выведены типы людей, конечно, упрощенно. Они представляют собой тип, но как бы они ни были богаты, они проще, чем человек, каким его встречаешь в жизни. Детали больше, выпуклее; и человек, который в своей блеклой жизни неспособен видеть эти вещи, увидев их раз у хорошего писателя, начинает их прозревать вокруг… Посмотрев на портрет, написанный хорошим художником, видишь, как значительны те или другие свойства. И так, вглядываясь в жизнь при помощи искусства, начинаешь что-то прозревать: и добро и зло , но не обязательно с оценкой, потому что писатель не обязательно должен делить людей на добрых и злых.

Я человек старого поколения, поэтому отзываться на нее (рок-музыку – Ред. ), как молодой человек мог бы, не могу; но по моему наблюдению это своего рода токсикомания. Скажем, видишь молодых людей, которые идут по улице или сидят в метро, в автобусе с наушниками и с кассетой, и это все время играет, играет, – ни минуты они не испытывают молчание и тишину; и это, конечно, нездоровая вещь.

А воспитать человека в восприятии тишины и молчания можно. Я знаю учительницу малюток, которая им дает играть, потом периодически вдруг им говорит: “Тихо, слушайте. ” И они сидят прямо как завороженные и слушают тишину, переживают ее, потому что вдруг шум, который они производили, кончился, и тишина делается реальной. А если ты научился слышать тишину, ты, может быть, научишься и в тишине слышать Присутствие… Рок мне непонятен. До меня не доходит его смысл, как до меня не доходил джаз, когда я был молод. Но во всякой вещи – будь то классическая музыка, будь то рок, есть риск, что ты не слушаешь музыку, а пользуешься ею для того, чтобы как бы опьянеть, одурманить себя. И в этом смысле не только музыка, а все, что извне на нас влияет, может нас как бы вывести из себя, опьянить. Этого не надо допускать. Надо сохранять в себе трезвость, так как если потеряешь себя – в музыке или в чем бы то ни было – потом себя не найдешь, может быть.

Мне кажется, что рок-музыка играет такую роль для очень многих. Я это вижу постоянно. Но в то же время я знаю людей, которые слушают классическую музыку часами и часами только для того, чтобы забыться; они не музыку слушают, они стараются забыть свою жизнь, свои трудности, страхи, ждут, чтобы музыка их унесла от них самих. Они не музыку воспринимают, а себя как бы уничтожают. Поэтому будь то музыка или что бы то ни было, что тебя “выводит из себя”, надо знать момент, когда пора сказать себе: “Довольно!”

Одно из характерных свойств подлинной, здоровой духовной жизни – это трезвость. Мы знаем на обычном русском языке, что значит трезвость по сравнению с опьянением, с нетрезвостью. Опьянеть можно различно, не только вином: все, что нас так увлекает, что мы уже не можем вспомнить ни Бога, ни себя, ни основные ценности жизни, есть такое опьянение. Это не имеет никакого отношения к тому, что я назвал бы вдохновением – вдохновением ученого, художника, которому Богом открыто видеть за внешней формой того, что его окружает, какую-то глубокую сущность, которую он извлекает, выражает звуками, линиями, красками и делает доступной окружающим людям – не видящим. Но когда мы забываем именно тот смысл, который раскрывается ими, и делаем предметом наслаждения то, что должно быть предметом созерцания – тогда мы теряем трезвость. В церковной жизни бывает, так часто и так разрушительно, когда люди в храм приходят ради пения, ради тех эмоций, которые вызываются стройностью или таинственностью богослужения, когда уже не Бог в центре всего, а переживание, являющееся плодом Его присутствия. Основная черта православного благочестия, православной духовности – это трезвость, которая переносит все ценности, весь смысл от себя на Бога.

Читать еще:  Смоленская икона Божией Матери. Иконография

Первоначально, материал был опубликован в журнале “Искусство в Школе”. 1993. № 4.

Антоний, Митрополит Сурожский. Без записок

3 АВГУСТА 2018 СЕРГЕЙ АВЕРИНЦЕВ

4 августа 2003 года умер митрополит Антоний Сурожский. Предлагаем вашему вниманию интервью Сергея Аверинцева с владыкой Антонием, которое было записано в 1973 г. Опубликовано впервые в журнале «Новый мир» в 1991 г.

Предисловие Сергея Аверинцева

Мы раскрываем страницы Евангелия, и наш ум вновь и вновь в который раз! поражают слова Иисуса Христа: «Огонь пришел Я низвести на землю, и как желал бы, чтобы он уже возгорелся!» Еще ранее сказано было о Христе устами Иоанна Предтечи, что Он будет крестить огнем. Вот, значит, как называется то, что дает Христос: огонь. Вера Христова вера огненная. Таков критерий.

Но как может быть убедительной для неверующего мира весть об огненной вере, если он, этот мир, не видит огненности в тех, кто называет себя верующими? Где там огонь? Воздушные замки мечтательности на религиозные темы, воздушные умствования и теоретизирования, мнения и суждения о вере. Тепловатая вода набожных эмоций. Земляная тяжесть так называемого православного быта (слово-то какое «быт»!). Вспыхнет на мгновение огонь, озарит, согреет и снова погаснет. Но есть люди, в которых огонь горит, не угасая ни на минуту, ощутимый в каждом их слове, в каждом взгляде. Огонь, который нельзя подделать, когда его нет, но и нельзя скрыть, когда он есть.

Живущий в Лондоне митрополит Антоний Блум, правящий иерарх Русской Православной Церкви на Британских островах, человек острого и глубокого ума, незаурядной одаренности. Важнее другое свойство, нечасто встречающееся среди верующих и неверующих: безупречная интеллектуальная честность. Самые благовидные соображения никогда не побудят его закруглить прямоту мысли. Он твердо знает и не устает учить нас, что воображаемая встреча воображаемого человека с воображаемым Богом это духовная погибель. Поэтому его слово точно и предметно, абсолютно свободно от прикрас, тумана, благообразной стилизации. Это не просто литературный стиль, это стиль духовности. Стиль православной аскетики, всегда осуждавшей и мечтательность, и фарисейские словесные церемонии «смиренноглаголания». Уж у него-то ни слушатель, ни читатель не наткнется на красоты слога во вкусе Порфирия Головлева. Понятно, что к нему тянутся люди нашего столетия, уставшие и от наглой лжи, и от застенчивой полуправды, и от имитаций под благочестивую старину. И все-таки самые разные люди, русские и англичане, от носителей православной традиции до хиппи включительно не ощущали бы к его проповеди такого безусловного доверия, если бы присутствие огня не было таким явственным. Того огня, о котором говорил Христос. Проповедь — это не всегда слова. Помню, меня поразило в одной московской церкви, как после обедни сотни верующих подходили к нему под благословение, и он успевал посмотреть в глаза каждому, каждому! таким огненно-сосредоточенным взглядом, словно во всей вселенной только двое: этот человек и он.

Владыка Антоний Блум очень современный человек в лучшем смысле этих слов, потому что он не уклонился от того, чтобы с полной внутренней честностью перечувствовать и продумать опыт нашего времени. Потому что он никогда не поддается соблазну уйти из реальности в воображаемую старину. Но, будучи нашим современником, он одновременно современник святых древних времен, ибо духовные вопросы стоят для него с той же жгучей серьезностью, с какой стояли для них. Те же самые вопросы.

Уже во времена святого Симеона Нового Богослова были люди, которые полагали, что мера святости, некогда возможная, стала невозможной, а потому приходится понизить требования к себе. Великий мистик XI века учил, что такое мнение не просто ересь, а всем ересям ересь. Апостол Павел напоминает: «Иисус Христос вчера, и сегодня, и вовеки». Это самое главное: христиане всех времен современники друг другу потому, что они призваны быть современниками Христа. Все в христианстве: и вероучительные догматы, и таинства, и обряды, и Церковь как таинство таинств — должно быть реальностью личного отношения к живому Христу. Христианин это тот, кто ответил на слова Христа: «Ты иди за Мною».

Об этом нам может рассказать владыка Антоний, потому что он, без всяких метафор, вправду увидел живого Христа. И как увидел! из глубины боли, протеста, озлобленности, делающих все набожные фразы былых времен невыносимыми. Из той глубины, в которой человек не может принять ничего, кроме Бога.

— Расскажите, пожалуйста, о вашем детстве.

— У меня очень мало воспоминаний детства; у меня почему-то не задерживаются воспоминания. Отчасти потому, что очень многое наслоилось одно на другое, как на иконах: за пятым слоем не всегда разберешь первый; а отчасти потому, что я очень рано научился или меня научили, что, в общем, твоя жизнь не представляет никакого интереса, интерес представляет только то, для чего ты живешь. И поэтому я никогда не старался запоминать ни события, ни последовательность их, раз это никакого отношения ни к чему не имеет… Прав я или не прав, это дело другое, но так меня прошколили очень рано. И поэтому у меня в воспоминаниях очень много пробелов.

Родился я случайно в Лозанне, в Швейцарии (19 июня 1914 года); дед мой Скрябин, с материнской стороны, был русским консулом на Востоке, в тогдашней Оттоманской империи, сначала в Турции, в Анатолии, а затем в той части, которая теперь Греция, и мой отец встретился с этой семьей, потому что тоже шел по дипломатической линии и был в Эрзеруме секретарем у моего будущего деда. Дед мой был тогда уже в отставке и проводил время в Лозанне (1912–1913 годы), отец же был в этот период назначен искусственно консулом в Коломбо. Это было назначение, но туда никто не ездил, потому что там ничего не происходило, и человека употребляли на что-нибудь другое, полезное, но он числился в Коломбо. И вот чтобы отдохнуть от своих коломбских трудов, они с моей матерью поехали в Швейцарию к ее отцу и моей бабушке.

Бабушка, мать моей матери, родилась в Италии, тогда это была Австрия; она родилась в Триесте, но Триест в то время входил в Австро-Венгерскую империю; про ее отца я знал только, что его звали Илья, потому что бабушка была Ильинична; они были итальянцы. Мать моей бабушки позже стала православной с именем Ксения; когда бабушка вышла замуж, ее мать уже была вдова и уехала с ними в Россию.

Было их три сестры; старшая была умная, живая, энергичная (впоследствии она была замужем за австрийцем) и до поздней старости осталась такой же; и жертвенная была до конца. Она болела диабетом, и напоследок у нее случилась гангрена, хотели оперировать, ей тогда было лет под восемьдесят, она сказала нет, ей все равно умирать скоро, операция будет стоить денег, а эти деньги она может оставить сестре; так она и умерла. Так это мужественно и красиво. Младшая же бабушкина сестра была замужем за хорватом и крайне несчастна.

Мой дед Скрябин был в Триесте русским консулом, познакомился с этой семьей и решил жениться на бабушке, к большому негодованию ее семьи, потому что замуж сначала следовало выдавать, конечно, старшую сестру, а бабушка средняя была. И вот семнадцати лет она вышла замуж. Она была, наверное, удивительно чистосердечная и наивная, потому что и в девяносто пять лет она была удивительно наивна и чистосердечна. Она, например, не могла себе представить, чтобы ей соврали; вы могли ей рассказать самую невозможную вещь, она на вас смотрела такими детскими, теплыми, доверчивыми глазами и говорила: это правда?!

— Вы пробовали? В каких случаях? При необходимости?

— Конечно, пробовал. Без необходимости, а просто ей расскажешь что-нибудь несосветимое, чтобы рассмешить ее, как анекдот рассказывают. Она и я никогда не умели вовремя рассмеяться; когда нам рассказывали что-нибудь смешное, мы всегда сидели и думали. Когда мама нам рассказывала что-нибудь смешное, она нас сажала рядом на диван и говорила: я вам сейчас расскажу что-то смешное, когда я вам подам знак, вы смейтесь, а потом будете думать…

Дедушка решил учить ее русскому; дал ей грамматику и полное собрание сочинений Тургенева, словарь и сказал: вот теперь читай и учись. И бабушка действительно до конца своей жизни говорила тургеневским языком; она никогда очень хорошо по-русски не говорила, но говорила языком Тургенева, и подбор слов был такой.

— Вы, значит, еще и итальянец?

— Очень мало, я думаю; у меня такая реакция антиитальянская, они мне по характеру совершенно не подходят. Вот страна, где я ни за что не хотел бы жить; я ездил, когда был экзархом, в Италию, и всегда с таким чувством: Боже мой! надо в Италию… У меня всегда было такое чувство, что Италия — это опера в жизни: ничего реального. Мне не нравится итальянский язык, мне не нравится их вечная возбужденность, драматичность, так что Италия, пожалуй, из всех стран, которые я знаю, — последняя страна, где бы я поселился.

После свадьбы с дедушкой они приехали в Россию. Позже мой дед служил на Востоке, а мама тогда была в Смольном и приехала на каникулы к родителям (шесть дней на поезде из Петербурга до персидской границы, а потом на лошадях до Эрзерума), где и познакомилась с моим отцом, который был драгоманом, то есть, говоря по-русски, переводчиком в посольстве. Потом дед кончил срок своей службы, и, как я сказал, они уехали в Швейцарию — моя мать уже была замужем за моим отцом. А потом была война, и на войне погиб первый бабушкин сын; потом, в 1915 году, умер Саша, композитор; к тому времени мы сами — мои родители и я, с бабушкой же, — попали в Персию (отец был назначен туда). Бабушка всегда была на буксире, она пассивная была, очень пассивная.

— А мать была, видимо, наоборот, очень интенсивная?

— Она интенсивная не была, она была энергичная, мужественная. Например, она ездила с отцом по всем горам, ездила верхом хорошо, играла в теннис, охотилась на кабана и на тигра — все это она могла делать. Другое дело, что она совсем не была подготовлена к эмигрантской жизни, но она знала французский, знала русский, знала немецкий, знала английский, и это, конечно, ее спасло, потому что, когда мы приехали на Запад, время было плохое, был 1921 год и была безработица, но тем не менее со знанием языка можно было что-то получить; потом она научилась стучать на машинке, научилась стенографии и работала уже всю жизнь.

Как отцовские предки попали в Россию, мне неясно; я знаю, что они в петровское время из Северной Шотландии попали в Россию, там и осели. Мой дед со стороны отца еще переписывался с двоюродной сестрой, жившей на северо-западе Уэстерн-Хайлендс; она была уже старушка, жила одна, в совершенном одиночестве, далеко от всего и, по-видимому, была мужественная старушка. Единственный анекдот, который я о ней знаю, это из письма, где она рассказывала деду, что ночью услышала, как кто-то лезет вверх по стене; она посмотрела и увидела, что на второй этаж подымается по водосточной трубе вор, взяла топор, подождала, чтобы он взялся за подоконник, отрубила ему руки, закрыла окно и легла спать. И все это она таким естественным тоном описывала — мол, вот какие бывают неприятности, когда живешь одна. Больше всего меня поразило, что она могла закрыть окно и лечь спать; остальное — его дело.

Десять случаев из жизни митрополита Антония Сурожского

Митрополит Антоний Сурожский (в миру Андрей Борисович Блум) — один из известнейших православных миссионеров XX века, примером своей жизни и радио-проповедями […]

Митрополит Антоний Сурожский (в миру Андрей Борисович Блум) — один из известнейших православных миссионеров XX века, примером своей жизни и радио-проповедями приведший в Церковь многих жителей Западной Европы.

Предлагаем вниманию читателей десять избранных историй из жизни этого православного иерарха-миссионера, долгое время возглавлявшего Сурожскую епархию Русской Православной Церкви, которые могут послужить добрым христианским примером для всех нас:

1. Ещё будучи игуменом будущий владыка присутствовал на обеде в одном доме. После обеда он предложил свою помощь хозяевам и помыл посуду.

Прошли годы, игумен Антоний стал митрополитом. Однажды он обедал в той же семье. И снова после обеда предложил помыть посуду. Хозяйка смутилась — митрополит всё-таки, а будет посуду у неё мыть — и бурно запротестовала.

«А что, я в прошлый раз плохо помыл?», — спросил владыка.

2. Как-то в юности будущий владыка Антоний вернулся с летнего отдыха домой. Дома его встретил отец и сказал: «Я о тебе беспокоился этим летом».

Андрей Блум решил пошутить и ответил отцу: «Ты что, боялся, как бы я не сломал ногу или не разбился?»

Но тот возразил: «Нет. Это было бы все равно. Я боялся, как бы ты не потерял честь. Ты запомни: жив ты или мертв — это должно быть совершенно безразлично тебе, как это должно быть безразлично и другим; единственное, что имеет значение, это ради чего ты живешь и для чего ты готов умереть».

3. Однажды на вопрос одного из своих собеседников о том, как следует сочетать духовную жизнь с любовью к людям и приведенный пример с чрезмерной ревностью новоначальных христиан владыка поделился личным воспоминанием:

«Обыкновенно так и бывает, что все в доме делаются святыми, как только кто-нибудь захочет карабкаться на небо, потому что все должны терпеть, смиряться, всё выносить от «подвижника». Помню, как-то я молился у себя в комнате в самом возвышенном духовном настроении, и бабушка отворила дверь и сказала: «Морковку чистить!» Я вскочил на ноги, сказал: «Бабушка, ты разве не видишь, что я молился?» Она ответила: «Я думала, что молиться — это значит быть в общении с Богом и учиться любить. Вот морковка и нож»».

4. Однажды митрополиту Антонию пришлось стоять в ожидании такси около гостиницы «Украина». Здесь к нему подошел молодой человек и спросил: «Судя по вашему платью, вы верующий,священник?»

Владыка ответил: «Да». — «А я вот в Бога не верю…» Митрополит него посмотрел и говорит: «Очень жаль!» — «А как вы мне докажете Бога?» — «Какого рода доказательство вам нужно?» — «А вот: покажите мне на ладони вашего Бога,и я уверую в Него…»

Он протянул руку, и в тот момент владыка увидел, что у него обручальное кольцо и спросил: «Вы женаты?» — «Женат» — «Дети есть?» — «И дети есть» — «Вы любите жену?» — «Как же, люблю» — «А детей любите?» — «Да» — «А вот я не верю в это!» — «То есть как: не верю? Я же вам говорю…» — «Да, но я все равно не верю. Вот выложите мне свою любовь на ладонь, я на нее посмотрю и поверю…»

Читать еще:  Чтимые списки Владимирской иконы Божией Матери

Он задумался: «Да, с этой точки зрения я на любовь не смотрел!…»

5. Многим кажется странным, отчего владыку Антония называют Сурожским. Ведь Сурожье (теперь — Судак) — это древняя Сугдея, византийская колония, в средние века — один из первых в Крыму христианских городов. Почему именно Сурожский?

Когда владыка Антоний был назначен правящим архиепископом в Великобританию, титул выбрали — епископ Великобритании и Ирландии. Но у англикан уже был свой Лондонский архиепископ, и такой пышный титул для русского пришельца вызвал бы неприязнь островной Церкви.

Владыка Антоний обратился к архиепископу Кентерберийскому Михаилу Рамзею, своему другу, за советом. Тот как бы подтвердил мысли владыки Антония: лучше, чтобы титул был русским. Так впервые возникло Сурожье. Ведь взять имя исчезнувшей епархии — как бы восстановить ее.

Но была и еще одна причина, по которой владыка Антоний выбрал русский титул. Он считал себя человеком русской культуры, а Россию — Родиной. Владыка говорил преимущественно на русском, хотя во время служения выучил несколько языков. Ему очень хотелось иметь русский титул.

Владыка обратился с просьбой в Патриархию, просьба была удовлетворена. Так архиепископ Великобритании и Ирландии стал Сурожским.

Вот что сам владыка Антоний говорил по этому поводу: «В Русской Церкви принято, когда создается новая зарубежная епархия, давать титул по епархии, которая существовала в древности и вымерла. Ввиду этого мне и дали титул Сурожского. Мне было отрадно иметь титул чисто русской, древней, но, кроме того, миссионерской епархии, потому что я рассматривал нашу роль на Западе как миссионерскую».

6. Однажды владыку Антония впервые в жизни посетил его будущий духовный сын Игорь Петровский. Митрополит Антоний проводил в соборе беседу с прихожанами. Когда новый человек подошёл под благословение, владыка сказал: «У меня такое ощущение, что нам нужно поговорить» и позвал его в свою келию для беседы.

Когда Игорь уже уходил, пастырь сказал ему на прощанье: «Я буду, как могу, молиться о вас. И давайте договоримся встретиться через два месяца в четыре часа дня».

«И всё! Через два месяца в четыре часа дня! Как в кино: «В шесть часов вечера после войны». Я не вполне поверил в серьезность этих слов. Он — глава огромной епархии; сотни дел, десятки встреч, службы, поездки. Как в круговерти этих больших вопросов можно запомнить, вспомнить о такой маленькой встрече?

Удивлению не было границ, когда через два месяца, подходя к Успенскому собору Лондона, я увидел его сидящим на скамеечке. Он тут же поднялся навстречу, обнял меня и сказал: «Я вас давно жду»…», — поделился воспоминаниями духовный сын.

7. К началу шестидесятых служение владыки Антония в Англии было сопряжено с огромными бытовыми трудностями. Не было храма, который бы считался «русским» — но удалось добиться специально предназначенного помещения для того, чтобы совершать Литургию. Это был старый англиканский храм святого Филиппа, за аренду которого надо было выплачивать немалую сумму.

Приходилось заниматься сбором средств, ремонтом, выяснением административных отношений. Порой приходилось проповедовать и на улицах.

Владыка Антоний любил говорить проповеди на улицах — это напоминало ему об апостольских временах. Часто среди слушателей оказывались аутсайдеры — хиппи. В воспоминаниях есть рассказ о юноше с огромной собакой, который пришел на проповедь митрополита Антония. Люди были поражены, когда его пес, черный ньюфаундленд, буквально бросился к владыке, как только его увидел, лёг у его ног и стал внимательно слушать, что говорит владыка, как будто понимал о чём идёт речь.

8. В 1956 году Англиканская церковь продала небольшую территорию городским властям. На территории располагался старый, почти разрушенный храм Святого Филиппа, который власти предложили митрополиту Антонию.

Условием, что община получает храм, был его ремонт — полностью. Ремонт должен был осуществляться на деньги общины и под надзором англиканского епархиального архитектора. Но это было все же дешевле, чем аренда.

Прошло 20 лет и внезапно все переменилось. Разбогатевший китайский ресторан предложил деньги властям за это здание, где собрался разместить танцпол, кабинеты, кухню и т.п. Владыку Антония вызвало англиканское начальство и поставило условие: либо храм выкупит община, либо его отдадут китайцам. Владыка твердо ответил, что храм он «покупает». Денег у Владыки не было, и он не стал это скрывать. Но повторил, что покупает, и деньги будут. Власти согласились на сделку.

Владыка Антоний собрал прихожан и сказал: «В этом храме мы молимся уже 23 или 24 года. В этом храме мы хоронили своих родителей, мы венчали вас, мы крестили вас, мы ваших детей крестили, многие из вас стали православными здесь. Неужели мы этот храм отдадим под ресторан и танцульку?»

Конечно, храм необходимо выкупить. Но Владыка, понимая все тонкости дела, сказал: «храм будем покупать на свои деньги, добытые своим трудом. Никаких спонсоров, никаких благодетелей. Потому что благодетель может предъявить права на это место, и тогда все труды погибнут».

Начался сбор денег. И что удивительно, небольшая община довольно скоро смогла собрать значительную сумму — за полтора года собрано было 50 000 фунтов. Это была почти половина суммы.

Англичане решили провести новую проверку с оценкой стоимости храма: а вдруг он стоит не сто тысяч, а больше? Пригласили архитектора для проведения экспертизы, но новая цена оказалась меньше на 20 тысяч — всего нужно собрать 80, так что собрано было уже больше половины требуемой суммы. Но силы общины были истощены, каждая сотня фунтов давалась огромными усилиями. Начались сомнения…

Слухи о героической общине расходились по всему Лондону кругами. О событиях у Святого Филиппа узнала одна журналистка из «Таймс», авторитетнейшей центральной газеты, и написала статью, в которой сравнивала апатичные англиканские приходы с живой и развивающейся русской общиной. Вроде бы никто не должен был обратить внимания на эту заметку. Но произошло чудо.

В адрес храма стали приходить деньги. В основном это были небольшие, по два-три фунта, пожертвования от англичан и русских: Один старик-англичанин, католик, которому книги Владыки Антония помогали старику не унывать в доме престарелых, послал Владыке Антонию три фунта, и сказал, что это все, что у него есть. Он отослал даже свое обручальное кольцо, приложив его к письму и трем фунтам. Кольцо это стало обручальным для молодой пары, которая была еще очень бедна, чтобы купить кольцо; Владыка Антоний записывал свои проповеди на кассеты. Некоторые из этих кассет попали к одной старушке, живущей в Швейцарии и она пожертвовала храму свои золотые зубы…

К 1979 году 80 тысяч фунтов было собрано и выплачено и храм остался за общиной.

9. Рассказ Ирины фон Шлиппе: «В некоторых случаях и когда у него была возможность, он предлагал человеку прийти на длительную исповедь. Домой или в храм. И там не формально, а хорошо разобравшись – в чём каешься и каешься ли – принимал исповедь.

Я сама никогда не имела такой возможности, но знаю людей, которые целый день с ним проводили, исповедуясь с его помощью. На вопрос, каким он был духовником, я бы ответила так: каждая встреча с глазу на глаз с ним это была фактически исповедь. Он говорил: «Мы с тобой сейчас войдём в вечность и посмотрим, что происходит»».

10. Рассказанное самим митрополитом Антонием:

«Когда я жил с бабушкой и мамой, у нас в квартире завелись мыши. Они полками бегали, и мы не знали, как от них отделаться. Мышеловки мы не хотели ставить, потому что нам было жалко мышей.

Я вспомнил, что в требнике есть увещевание одного из святых диким зверям. Там начинается со львов, тигров и заканчивается клопами. И я решил попробовать. Сел на койку перед камином, надел епитрахиль, взял книгу и сказал этому святому: «Я ничуть не верю, что из этого что-то получится, но раз ты это написал, ты, значит, верил. Я твои слова скажу, может быть, мышь поверит, а ты молись о том, чтобы это получилось».

Я сел. Вышла мышь. Я ее перекрестил: «Сиди и слушай!» — и прочел молитву. Когда я кончил, перекрестил ее снова: «Теперь иди и скажи другим». И после этого ни одной мыши у нас не было!».

На основе публикаций различных православных ресурсов. Составил Андрей Сегеда

У меня такое ощущение, что митрополит Антоний (Блум) иногда откровенно морочил людям голову. Разве можно поверить в то, что он каждую фразу в утренних и вечерних молитвах повторял по три раза и в первом перерыве делал один поклон? Его совет молиться таким образом может привести только к одному результату, а именно к тому, что человек вообще перестанет читать положенные молитвы.

На фото: митрополит Антоний Сурожский в начале своего еретического пути

Вот что говорил сурожский еретик: «Меня научили одной вещи, которую я бережно, как сокровище, храню всю жизнь. Прочитав фразу молитвы, я не успеваю вникнуть в нее. И мне был дан совет: читая утренние, вечерние молитвы, помолчать немного, помолиться святому, к молитве которого подходишь, с благоговением, с открытостью, с чувством изумления, прочесть одну фразу, помолчать немного, положить поклон, чтобы отозвался не только ум, не только сердце – сколько там оно может отозваться, – но и самое тело, и после поклона снова повторить фразу, постоять молча и снова повторить ее спокойно; и переходить дальше. Тем самым утренние или вечерние молитвы превращаются в занятие, которое длится 2-2,5 часа. Если у нас нет столько времени или потому что мы малодушны, или ленивы физически, или действительно устали, или ограничены по времени, мы должны выбрать те немногие молитвы, на которые мы уже способны отозваться хотя бы частично, и произносить их таким образом, пока эти молитвы не запечатлеются в нас» («Подвижничество»).

Однако такого рода практики отнимут не 2-2,5 часа времени, а гораздо больше – может быть, и весь день, так как фраз в молитвах очень много. Но даже если человек будет читать указанным митрополитом способом только четыре-пять молитв в день, это приведет уже через несколько дней к тому, что он вообще забросит свой молитвослов. Потому что невозможно заниматься такой отупляющей тягомотиной – молчать, делать поклон, три раза повторять одну фразу, да еще и просить святого вразумить.

О чем мне, спрашивается, три раза размышлять на фразе «Небесная ми улучити веселия, со всеми святыми, сподоби»? Или мне надо для впадения в прелесть начать на этой фразе представлять себе рай и ликующих святых?

И к тому же все эти молчания, рекомендуемые сурожским еретиком, приведут не к лучшему осмыслению, а к еще большему отвлечению от молитвы. Святые молитвенники писали, что бесы сильно борют людей, стоящих на молитве, помыслами.

Но если ты без перерыва загружаешь свой мозг словами из молитвы, то у тебя меньше шансов увлечься бесовскими помыслами. А если твой мозг свободен из-за того, что перед ним стоит пустая задача – думать о давно известной фразе – больше вероятность, что увлечешься навязываемыми помыслами.

Святые молитвенники особо не мудрствовали в своих наставлениях о молитвах. Они призывали только ко внимательному чтению молитв и сопротивлению бесовским помыслам. Последователь святых отцов архимандрит Рафаил (Карелин) так высказывался по этому вопросу: «Господь сказал: Царство Небесное силою берется. В Гефсиманском саду Он молился до кровавого пота. Для нас это пример того, какая сосредоточенность сил души должна быть на молитве; каким волевым напряжением надо обращать свой ум к Богу. В это время человек должен забыть обо всем и слиться воедино со словами молитвы. Тот, кто молится усердно, не жалея себя, вернее своего «ветхого человека», живущего в нас, вызывает на бой невидимых змей – адских духов, которые жалят его, словно ядовитым жалом, страстями и греховными помыслами. Но если человек мужественно стоит на молитве и не отступает, то в этой битве он чувствует помощь Божию и как бы «просветы» тихой радости – так вдруг является среди грозовых туч лазурь неба. Затем молитва открывается ему как радость победы со Христом или победа Христа над диаволом в его сердце. Это состояние не описать словами».

Вообще православие – это не религия для ограниченных и глупых людей, которые каждый день по три раза обдумывают давно известные им фразы из молитвослова. Настоящее православие – это и не то, когда человеку говорят: «Вот тебе книжка о вреде телевизора. Вот тебе журнал с цветными картинками и статьями о том, как построить христианскую семью. А вечером посмотри по православному телеканалу выступление протоиерея Андрея Ткачева. Он возвестит народам России истину о безответственных мужиках, бегающих от одной бабы к другой, и не собирающихся жениться ни на одной из них».

Настоящее православие всегда возвышало людей и развивало их не только в нравственном отношении, но и в духовном, и в интеллектуальном. Во время вечерних богослужений с древних времен порой одновременно читается по три сложных канона. Например, один канон с богословскими истинами о воскресении Христовом, второй – о подвиге мученика, угасившего идольскую лесть и поправшего силу дьявола, а третий – о подвиге святителя, просветившего свою душу чистотой жития и излившего из своего ума, зрящего Бога, догматы. И при чтении этих канонов нет никаких пауз и заминок. Никто никого не ждет и никто никому ничего не разжевывает. Не понял – твои проблемы. Приходи в следующий раз и послушай другие каноны, в которых воспеваются другие святые. Снова ничего не понял – попробуй еще раз. Когда человек находится в таких условиях, он развивается. Развивается его интеллект и приобретает новые знания его дух. Пусть через год, пусть через два, но человек начинает понимать и каноны, и другие богослужебные тексты.

А святитель Василий Великий в свое время прочитал такие высокоинтеллектуальные лекции на тему Шестоднева ремесленникам, которые сейчас не то, что выпускники техникумов не поймут, а даже и выпускники гуманитарных вузов осилят с трудом.

Алла Тучкова, журналист

Для тех, кто хочет поддержать меня материально, вот номер моей карточки Сбербанка: 5336 6902 3961 1645 Зарабатывать деньги в пропагандистские и пустословные светские СМИ или в православные модернистские СМИ я не пойду.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector