0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Сердце блудницы

Сердце блудницы. Елена Кучеренко

Отец Евгений не был святым. Он был просто человеком. И, как и все люди, он совершал ошибки и поступки, за которые ему было стыдно. Но он старался, очень старался быть хорошим священником. И, поверьте, у него это получалось. Уж я-то знаю.

– Но, знаешь, хорошо, что есть память, – говорил он. – Ты уже признал, покаялся, встал, отряхнулся, а все равно перед глазами встают картинки из прошлого. Где ты был неправ, струсил, смалодушничал, мимо горя чужого прошёл. Да что там – свиньей был. Это нужно, это полезно вспоминать. Чтобы опять совесть кольнула и никогда уже не повторять… Верку не забуду никогда… Молодой я тогда был, дурной.

… Давно это было. В том маленьком городке многие ее называли Верка-потаскуха. Отца у неё не было, мать-пьяница то и дело меняла таких же пьяных кавалеров. В итоге кто-то из них ударил ее бутылкой по голове. И умерла Анджела – так звали мать.

Верка осталась с бабушкой. Еще со школы пошла она по кривой дорожке. Сначала спала с какими-то похотливыми сальными мужиками за ужин в дешёвом кафе, потом – за шмотки. Иногда и деньжат могли ей подкинуть. Нет, была у неё и нормальная работа – на рынке торговала мясом. Но все знали, что и другое продать она может.

Когда Верке было восемнадцать, умерла бабушка. Не выдержало сердце, изболевшееся сначала за дочь, потом за внучку. И осталась она одна.

А потом забеременела. От кого – сама сказать не могла.

– Рассказывала мне Верка, что тогда это известие о беременности как молнией ее ударило, – вспоминал отец Евгений. – Ведь спала она со всеми подряд не от жизни хорошей. Что мать ее делала, то и она. От осинки не родятся апельсинки. Только не пила, в отличие от матери. До тошноты насмотрелась на попойки. А ещё хотела от одиночества убежать. Только не знала, как. Не научили ее. Ни о каком аборте даже не думала. Хотя врачи сразу сказали: «Тебе-то зачем?» И заниматься Веркой особо не хотели, брезговали. Но все равно ей было, что они там говорят. На обследования не ходила. Думала о том, что наконец-то закончится ее одиночество, будет любить этого ребёночка, и он ее будет любить. И станет теперь у неё в жизни всё по-другому. Не как у них с матерью. Странно, да? Но ведь даже «потаскухам» нужна любовь. Блудницам последним. Она всем нужна. И ведь, Лен, подумай, что-то внутри у неё было чистое, настоящее, раз малыша оставила. Мы, люди, ведь оболочку только видим… А сердце видит Господь.

… Но тогда, в начале истории, этого никто не знал. И в один из дней завалилась к ним в храм пьяная в драбадан Верка. Она то рыдала, размазывая по опухшему лицу дешевую тушь, то заходилась каким-то зловещим сумасшедшим хохотом. И толкала перед собой коляску, в которой лежал ее, наверное, уже трёхмесячный малыш.

«Верка-потаскуха», – прошелестел по храму испуганный старушечий шёпот. Кто-то побежал за сторожем – вывести девку побыстрее. Стыд-то какой. Блудница бесстыжая в Доме Божием. Кто-то попытался оттеснить ее к выходу. Там и наткнулся на них отец Евгений.

Молодой батюшка был не в духе. Дома болела дочь, нервничала матушка, они сильно поругались. А тут ещё крестины, и он опаздывает. И Верку-патаскуху ещё нелегкая принесла. Да, он знал, кто это.

Зачем Вера тогда пришла впервые в храм, она и сама не понимала. Наверное, потому что не куда было идти. Она почти ничего не говорила и все так же то смеялась, то плакала. И заглядывала отцу Евгению в глаза, как будто ждала чего-то, что хоть немного облегчит ее невыносимую боль. А болеть было чему.

– Я смотрел тогда на ее ребёнка, – вспоминал батюшка, – и чувствовал, что у меня волосы становятся дыбом. Это был настоящий уродец. Какая-то бесформенная голова, всё как будто не на своих местах. Вера сказала, что он ещё и слепой. «Почему? – спрашивала она меня заплетающимся языком. И перегаром от неё разило противно так. – Делать-то что?»

Отец Евгений замолчал и несколько раз вытер ладонью лицо. Как будто хотел смыть навязчивое воспоминание. Но оно не уходило.

– А я… – опять заговорил он и схватился за голову. – Знаешь, что сделал тогда я? Я же знал про ее похождения, городок-то маленький. Я сказал: «А что ты хотела? Всю жизнь грешила, теперь всю жизнь терпи. Пойди проспись сначала, потом поговорим». И пошёл по своим делам. Понимаешь, Лена?! По своим делам пошёл! Мимо прошёл…

– А разве не так? Разве не за грех? – спросила я.

– Так или не так, знает только Господь!

… Вера тогда молча повернулась и, шатаясь, пошла прочь со своей коляской. Тяжело, медленно, как будто придавленная бетонной плитой. Это была какая-то чёрная безысходность. Она шла в пустоту. А сзади шипела какая-то бабушка: «Ишь, удумала! Пьяная приперлась. И хохочет ещё…» Сторож Степан шёл за Веркой по пятам. Как будто боялся, что она вернётся. И гнала, гнала ее какая-то волна прочь от храма. Да что там от храма – из жизни. Нет ей места в жизни этой. Нет!

Отец Евгений обернулся и посмотрел ей в след. Вроде бы всё правильно сказал, но жгло всё внутри. «Не вернётся ведь, – шептало сердце. – Ну, значит, не нужен ей Бог. Ладно, пора крестить».

– Я ни бабушке той шипящей ничего тогда не сказал, ни Степану, Лен, – почти простонал отец Евгений. – Почему? Да не до того мне было. Чиновник большой сына крестил. Спонсор. Опаздывать нельзя.

Ночью отцу Евгению не спалось. Он ворочался в кровати, вставал, уходил на кухню, возвращался…

– Ты чего не спишь-то? – сонно пробормотала матушка его Ирина.

Он рассказал. Она помолчала, встала, вскипятила чайник и долго они сидели тогда на кухне.

Вспоминали, как «залетела» без мужа двоюродная сестра матушки. И как ни уговаривали они ее, сделала аборт. А ведь и деньги были, и работа. Как бросила в роддоме дочь с гидроцефалией их знакомая. «Я не буду матерью инвалидки!» – сказала она тогда. И муж хороший, и дом полная чаша, и всё равно.

– А девочка эта, блудница, на самое дно опустившаяся, и родила, и не бросила. Не оправдываю ее, но посмотри – сердце-то любящее, чистое. Ты ж говоришь, больной очень ребёночек. Понятно, что больно ей, страшно. Вот и пьёт. А ты ей про грех и расплату. Про «проспись»… Согреть ее надо было сначала, обнять, пожалеть, поплакать вместе с ней. Она же за этим пришла. За соломинку хваталась. А там, глядишь… Эх, батюшка… Ладно, идём спать, тебе рано служить…

Утром отец Евгений пришёл в храм задолго до службы. Там уже была Лидия Ивановна – одна из старейших прихожанок.

Она почти всегда была в храме. Уходила позже всех, приходила раньше. А иногда и ночевать оставалась – в строительном вагончике. Нечего ей было дома делать, после того как потеряла одного за одним сына и мужа. И сама еле выжила. Спас ее тогда отец Евгений. Но это уже другая история.

– Лидия Ивановна, здравствуйте! Вы Верку знаете? Ну эту…

– Благословите, батюшка. Да кто ж ее не знает!

– А где она живет, знаете?

– Где живет, не знаю, но сейчас спит она у меня дома с Мишуткой своим-бедолажкой. Я и питание ему купила.

Вчера, вослед уходящей Верке смотрел, задумавшись, не только отец Евгений. Смотрела и Лидия Ивановна. Услышала она случайно их разговор и пошла следом за еле волочащей ноги женщиной с ее коляской.

– Вера, Вера, постой!

Верка остановилась и зло посмотрела на неё мутными глазами.

– Что, тоже про грехи? Сама знаю…

Лидия Ивановна помолчала, а потом обняла эту пахнущую водкой молодую женщину и начала гладить по голове. Как когда-то своего сына.

Верка сначала пыталась вырваться, а потом обмякла и прижалась к Лидии Ивановне. Как мечтала всегда прижаться к матери, но не обнимала та ее. И разрыдалась. И рыдала, рыдала. Как ребёнок.

– Он, он-то за что страдает? Это из-за меня, да? Из-за меня? Я же хотела всё по-другому. Жизнь изменить хотела, счастливым его сделать. Любить. А он вон какой, Мишутка мой. Врачи говорят, долго не протянет. Ест из шприца. Не видит. Лицо вон, как через мясорубку…

– Ты уже изменила жизнь, девочка, – прошептала Лидия Ивановна. – Ты просто сама ещё не понимаешь. И люби его, люби. Ему это нужно. И тебе тоже.

«Девочка»… Так Верку не называла даже мать. А потом все только и звали потаскухой. Она плакала и плакала… И как будто легче ей становилось.

Лидия Ивановна позвала Веру к себе. «Чайку попьём, отдохнёшь, помоешься». Чувствовала старая женщина, сама пережившая нечеловеческое горе, что, отпусти она ее сейчас, она не только не вернётся в храм, но произойдёт что-то страшное.

… Лидия Ивановна тихонько закрыла за собой дверь. Отец Евгений сел рядом с Веркой на кровать.

– Прости меня, Вера, – не то я вчера сказал, не о том, – долетели до неё тихие слова батюшки.

Вера рассказывала ему, как родила, услышала тихий писк и как будто солнце для неё взошло. «Всё, всё будет теперь хорошо!» – думала она.

А потом были слова врачей про то, что урод, что смертник, кто-то даже про «неведому зверушку» сказал. И даже показывать ей сына не хотели. Никому и в голову не могло прийти, что «потаскуха» такого ребенка-урода не бросит.

Рассказывала, как в реанимацию к нему рвалась, а ее не пускали: «Иди уже домой. Родила нам тут…». Как ничего не говорили – почему такой. «Шляться надо было меньше», – и всё.

– Мне страшно на него было смотреть, больно. Непонятно, как жить. Но бросить-то как?! Живое же… Уж какой есть. Сама виновата.

Из роддома врачи провожали ее молчанием.

– Надо же… Кто бы мог подумать, – сказала вдруг старенькая акушерка. – Тут здоровых бросают. А эта…

Рассказывала Вера, как дома пила с горя. Впервые в жизни. В себя приходила, только когда Мишутка от голода кричал. Молоко у неё пропало, и она давала ему дешёвую смесь. Сил сосать у него не было, и она кормила его из шприца, как научили в роддоме. Он срыгивал, а она опять кормила. И так часами. Как гулять с ним не выходила, людей боялась. Как из окна с сыном чуть не выбросилась. Жить-то как и на что? Но что-то остановило ее.

– А я, Лен, сидел, слушал всё это, и мне казалось, что я прикоснулся к чуду, – говорил отец Евгений. – Вот грешница передо мной, видавшая виды, прожжённая, всеми презираемая. Нами – такими чистыми, порядочными. А ведь шелуха всё это, случайное, наносное. Под этой грязью – сердце, светлое, доброе. Смелое сердце. Которое не побоялось ношу такую на себя взвалить. Ни на секунду ведь не задумалась она аборт сделать или бросить своего Мишутку. А ведь никто от неё не ожидал. Как же мы ошибаемся в людях, Лен. Как ошибаемся! Это так страшно! Душа какая у неё! Больная, а живая, любящая! И я со своим: «Нагрешила…». Ох, Господи!

«Сначала полюби, а потом учи»

А ещё вспоминал отец Евгений слова своего старенького духовника из Лавры: «Сначала полюби, образ Божий в человеке увидь, а потом учи! Слышишь, сынок! Полюби! Самого последнего грешника! Тогда сердце тебе правильные слова подскажет, не казённые. Мы же, священники, иногда что-то умное, духовное скажем и пошли своей дорогой. Дела, требы. А боль и горе человека не видим. Прошли мимо этой боли и забыли. И пропал человек. Окаменела душа. А ведь он к нам как ко Христу пришёл. Всегда помни об этом! Не дай Бог мимо горя пройти, оттолкнуть. Не дай Бог!»

Читать еще:  Воздвижение Честного и Животворящего Креста Господня: коротко о празднике

На следующий день несколько женщин из храма отца Евгения убирали в Веркиной захламлённой квартире. Рассказал он им всё. Кто-то принёс старенькую детскую кроватку, белье, ползуночки. Матушка Ирина отдала коляску. Скинулись на памперсы, на питание. Медсестра Валентина Петровна, прихожанка, через день заходила проведать Мишутку. Девчонки с клироса забегали с ним погулять.

Верка сначала все больше лежала и плакала. А потом начала в себя приходить. Подолгу на руках с сыном сидела, что-то говорила ему. Целовала в невидящие глазки, в изуродованное лицо. Ловила мимолётную его улыбку. И страшно ей было, и хорошо. Что-то незнакомое, горячее подкатывало к горлу и заставляло биться сердце. Она, наконец, была нужна. И был тот, кого она любила.

– Да, любовь всем нужна, – повторил отец Евгений.

… Мишутка умер в десять месяцев. Рано утром. Так же у Верки на руках. Когда в обед зашла к ним Валентина Петровна, она все так и сидела с ним. Что-то бормотала и целовала, целовала. В глазки, в носик. Еле забрали у неё маленькое тельце.

Хоронил мальчика приход. Верку увезла скорая. Подумали все, что сошла она с ума.

– Но ничего, через месяц выкарабкалась, – рассказывал отец Евгений. Мы ее сначала у себя с матушкой поселили. Все равно боялись, что сделает с собой что-то. В храм с собой за ручку водили. Одну не оставляли. А потом она домой ушла. На рынок свой вернулась. Но в церковь приходила, в трапезной помогала. На могилку каждый день бегала. К тому, кому она была нужна. И кто ей был нужен. Иногда срывалась, пила. Много всего было за это время. Больше десяти лет прошло. Долго рассказывать.

– А сейчас она как? Посмотреть бы на неё.

– Так ты же ее видела.

– Помнишь, в прошлом году к отцу Димитрию в село на храмовым праздник ездили? Она же тебя своими варениками угощала… Что глаза-то вытаращила? Верка это была.

… Я вспомнила ту женщину. Полную, красивую, тихую. Мирную. Да, она была именно мирной. Рядом с ней было тепло. Отец Димитрий тогда хвалился, что Вера – их храмовый повар и лучше во всей епархии не найти. Мужа ее вспомнила, тоже тихого, молчаливого. Вроде Игорем звали. Он староста в храме. И трое пацанов у них.

– Это его дети. Он вдовец. Как-то заехал к нам на приход и приглянулась ему Верка. Она долго поверить не могла. Грязной себя считала, потаскухой. Да и люди шептали ему: «Ты что, она же…». Но упрямый он, не слушал никого. Теперь вот семья. Молчун он, тихий, но не дай Бог кому косо на жену взглянуть. Да и не смотрит никто. Забыли все давно. Только я вот помню. И стыдно мне, и больно. Прошёл я тогда мимо Веркиного горя. И если бы не Лидия Ивановна, что было бы? Страшно, Лен! Страшно! Как же легко погубить человека. Просто пройдя мимо. А у него же тоже душа, у самого пропащего грешника. Увидеть ее надо – душу эту. Легко погубить, да. Но и спасти легко. Как Лидия Ивановна. Просто согреть. Поплакать вместе. Не на шелуху смотреть, а на сердце. Не побояться испачкаться. Сердцем сердца коснуться. Полюбить. Любовь меняет всё. Жизнь, мир, судьбы. Она всё может. Главное – не оттолкнуть!

Сердце блудницы

Протоиерей Андрей Ткачев

Чуть больше красоты, чуть меньше совести, и скользкий жизненный путь женщине обеспечен. А если очень много красоты? А если совесть не то, чтобы отсутствовала, но затихла, оглушенная шумом песен и уличной музыки? Тогда – беда. И не поможет имя, данное в честь Богоматери. Имя останется благословенным – Мария, а жизнь будет подлая, напичканная скверными сластями, которые, дай Бог, со временем изблевать.

У любой истории есть предыстория. В данном случае она нам не известна. Не известен ни первый соблазнитель, ни причина раннего ухода из дома. Да и последующий путь вниз, в разверстую пасть ада, описан лишь в общих чертах. Более подробно писать нельзя, чтобы не померкло солнце, и не дрожала земля под ногами рассказчика. Лишь несколько штрихов, как на искусном карандашном эскизе: блуд, разврат неистовый и многолетний, множество скверн, поместившихся в одной всего лишь душе. Воистину, глубока душа человеческая, глубока в святости, глубока и в падении.

Но чуден и Промысл, бодрствующий над человеком. Разве мало было святынь в Александрии, чтобы возле них облиться слезами, покаяться? Неужели надо было плыть именно в Иерусалим, и именно к Святому Древу?
Надо.

Надо было исполнить слова отцов, сказавших: «Отнюдь не живи там, где ты пал в блуд» И хотя отцов Мария не читала и не слушала, законы спасения касались ее так же, как и всех остальных.

Ветер надувает паруса. Скрипит корабль, кренясь под ударами волн. Один из кораблей, бороздящих Внутреннее море, полон паломников, держащих путь в Святой город на поклонение Кресту Христову.

Идя в храм, человек должен молиться еще по дороге, должен разогревать сердце, чтобы служба не прошла мимо внимания. То же и с паломниками. Им нужно петь псалмы и читать Евангелие, нужно думать о Кресте, Который они воспоют и окропят слезами. Но на этом корабле нет благочестия. Его разрушила случайная пассажирка – простенько одетая молодая женщина с горящими, как угольки глазами. За ней толпой ходят юноши, ее провожают долгим взглядом старики, от нее исходит дразнящий запах разврата, мешающий спать всем мужчинам.

Кто-то мог сказать: «Почему Ты не вершишь справедливый Суд над блудницей, Господи? Да где же это видано – разврат среди паломников?» Но человек видит только то, что видит, а Господь зрит будущее. Слава Его Премудрости и долготерпению!

Корабль приплыл, и ноги паломников ступили на твердую землю. Ручейки людей потекли туда, где на месте искупительных Страданий возвышается царицей Еленой построенная церковь. Идет и Мария. Идет за компанию, а не по любви. Но Чья-то рука, которая тверже нагретого уличного камня, уперлась вдруг Марии в грудь и не пустила ее внутрь храма.

Там было недоумение и борьба. Потом – внутреннее прозрение и ужас. Потом – молитва Богородице, Чье имя так долго носилось без памяти о Ней. Потом Рука отнялась, и стало возможным войти в храм, чтобы склониться на том месте, откуда всем грешникам воссияло прощение.

Христу в день страданий мешала видеть кровь, заливавшая глаза. Марии мешали видеть слезы. В слезах она ушла из храма, в слезах переправилась через Иордан. И сколько теперь нужно плакать, чтобы смыть с себя накопленную за долгие годы нечистоту? А переставать плакать нельзя. Как только источник слез пересохнет, воспоминания воскреснут и помыслы упрутся в душевный дом, как злые порывы ветра. Помыслы будут гнать человека назад – в мир, будут рисовать ужасы одинокой жизни, будут вгрызаться в душу, как хищники — в загнанное животное.

Надо плакать. Слезы и омоют, и утешат, и защитят. И она плакала. Долгие годы.

Мы встречаем Марию спустя много времени святой, состарившейся женщиной, молящейся о всем мире, желающей причаститься, чувствующей близкое время исхода. Она цитирует Писания, не читавши книг; она поднимается на локоть от земли при молитве; она знает по имени и Зосиму, и игумена его монастыря. Ах, как прекрасна святость! Как манит и влечет к себе ее образ. Но чем куплена она? Что отдано взамен за прощение грехов и пришедшую уже после силу чудотворений? Проживи мы один день рядом с Марией и так, как она, на следующее же утро мы бежали бы в сторону ближайшего селения и вряд ли бы опять вернулись.

О, лукавый род и поколение духовных пленников. Вся наша вера в том, что мы убаюкиваем себя надеждой на прощение и грешить не перестаем. Царствовать, не распинаясь – наше сокровенное желание.

Блуда в мире всегда было много. Блуд кажется таким неизбежным и вездесущим, что люди разводят руками и говорят: «А как иначе?» Но вместе с тем, именно в сердце блудника живет великая жажда покаяния и Божьего прощения. Если кто-нибудь и готов ползти на коленях к Иисусу и мыть Ему ноги слезами, то это именно блудом стократно осквернившийся человек. Остальным легче придумать себе оправдания. Остальные даже пробуют чем-то гордиться.

Конечно, на армию служителей разврата всегда найдется лишь одна Мария. Да и то, найдется ли? Но покаяние продолжает возвещаться в мире, и покаявшиеся мытари и блудницы, как и прежде, раньше, чем фарисеи, входят в Царство Небесное. Так должно быть до дня последнего Суда.

Только Ты, Милосердный Господи, пришедший не к здоровым, но к больным, не переставай упираться невидимой рукой в грудь очередного развратника или развратницы. Не переставай, хотя бы по временам, останавливать, кого Сам знаешь, на церковном пороге, чтобы падала у нас с очей пелена, чтобы просыпалась совесть, чтобы начинали литься покаянные слезы.

И ты, о преподобная мати, Богородице тезоименитая, молись за нас всех, просим тебя усердно. Потому что редко можно найти человека, не носящего гной блуда в костях своих, и никто, так как ты не помолится Богу за кающегося блудника или блудницу.

“Pro et contra”: Встреча двух отверженных — убийцы и блудницы

Раскольникова заставило прийти к Соне предчувствие. Оно возникло сразу, как только начал рассказывать Мармеладов о своей старшей дочери, которая, во спасение его семьи, живет по «желтому билету». Предчувствие заключалось в том, что Соня – тот единственный человек, к которому непременно надо будет пойти.

Чтобы его пожалели? Выслушали его?
И он пошёл…

ПЕТЕРБУРГ ДОСТОЕВСКОГО. Екатерининский канал, с отражением «Дома Сони» в его водах…
Это дом № 73 по набережной Екатерининского канала и № 13 по Казначейской улице (тогда — Малая Мещанская).

В квартиру Сони не попасть, возможно, что её и не было,
просто на Достоевского большое впечатление произвёл
дом с тупым углом, квартиру он сам «запроектировал»…

«Стараясь не глядеть на нее, он поскорее прошел в комнату. Это была большая комната, но чрезвычайно низкая. В стене справа и слева – две запертые двери. Походила как будто на
сарай, имела вид весьма неправильного четырехугольника, и это придавало ей что-то уродливое. Стена с тремя окнами, выходившая на канаву, перерезывала комнату как-то вкось, отчего один угол, ужасно острый, убегал куда-то вглубь, так что его, при слабом освещении, даже и разглядеть нельзя было хорошенько; другой же угол был уже слишком безобразно тупой. Во всей этой большой комнате почти совсем не было мебели, бедность была видимая; даже у кровати не было занавесок».

ПЕТЕРБУРГ ДОСТОЕВСКОГО. Екатерининский канал, с отражением «Дома Сони» в его водах…
Дом имеет характерный «безобразный» тупой угол — один из отличительных признаков дома Сони Мармеладовой в романе.

«Каков проектировщик!» — не хотите ли восхититься.
Четырехугольным будет «Рай небесный», что «грядет вскоре». Здесь – «неправильный четырехугольник»: уродина. В нем обречена вести свою жизнь «вечная Соня», что происходит из того исключительного рода людей, на «ненасытимом сострадании» которых стоит Мир. Комната Сони – страшный знак, предупреждающий, что в нынешнем Прекрасном граде не нужна доброта: человек должен страдать, так как именно в страдании смысл его жизни: обездоленной, убогой, неотмолимой…

Комната Сони утверждает эту чудовищную истину с помощью острого угла, что «убегал куда-то вглубь», в результате чего возникала перспектива – направление, что зрительно должно куда-то вести, к какой-то цели, в данном случае, к какому-то выходу из создавшейся ситуации. Какой выход может быть у Сони? По Раскольникову, «ей три дороги – броситься в канаву, попасть в сумасшедший дом, броситься в разврат, одурманивающий ум и окаменяющий сердце. От канавы ее удерживает мысль о грехе. Сидеть над погибелью, над смрадной ямою, в которую ее уже втягивает – разве это не признаки помешательства?»

Читать еще:  Преподобный Исаак Сирин

ПЕТЕРБУРГ ДОСТОЕВСКОГО. Екатерининский канал,
с отражением «Дома Сони» в его водах…

Да, наличие перспективы в комнате Сони –
нечто мнимое, страшный обман, дьявольская насмешка.
На самом деле никакого выхода нет и не может быть.
На самом деле есть утолщение кирпичной кладки,
о которую можно биться в отчаянии головой…
Или, как в рассказе Кафки, войти в кирпичную стену
и почувствовать, как останавливается движение крови,
как умирает живая плоть, превращаясь в камень.
Уродливая комната Сони – что торжество Зла, уверенного:
погибнет ангельски чистая душа, погибнет зазря,
ибо те условия, в которые она поставлена, неумолимы,
значит, последствия неотвратимы.

И еще… Походила Сонина комната на «сарай»,
что появится в самом конце романа там – на каторге,
где Раскольников будет избывать наказание.
Значит, Сонина комната – пространственная вибрация,
где сведены воедино три времени в жизни героев:
Прошлое – Настоящее – Будущее, что будет,
если в Настоящем они сделают Должный шаг.

Д. А. Шмаринов. «Раскольников в комнате у Сони».

Соня рассказывала Раскольникову о своей жизни, и в рассказе этом били ключом два чувства: вера в Бога, который ее защищает и защищать будет впредь, и «ненасытимое сострадание», светящееся в чертах ее лица. Вдруг он весь быстро наклонился и, припав к полу, поцеловал ее ногу. Соня в ужасе от него отшатнулась. «Я не тебе поклонился, я всему страданию человеческому поклонился»…

Что это – в нем жалость к людям ожила?

Д. А. Шмаринов. «Соня Мармеладова».

Раскольников попросил Соню прочитать ему про Лазаря. «Он слишком хорошо понимал, как тяжело было ей теперь выдавать и обличать всё свое. Он понял, что чувства эти действительно как бы составляли настоящую и уже давнишнюю, может быть, тайну ее, может быть еще с самого отрочества, еще в семье, подле несчастного отца и сумасшедшей от горя мачехи, среди голодных детей, безобразных криков и попреков. Но в то же время он узнал теперь, и узнал наверно, что хоть и тосковала она и боялась чего-то ужасно, принимаясь теперь читать, но что вместе с тем ей мучительно самой хотелось прочесть, несмотря на всю тоску и на все опасения, и именно ему, чтоб он слышал, и непременно теперь – «что бы там ни вышло потом!»…

«Воскрешение Лазаря». ГРМ. XV век.
«Огарок уже давно погасал в кривом подсвечнике,
тускло освещая в этой нищенской комнате убийцу и блудницу,
странно сошедшихся за чтением вечной книги».

«Иисус сказал ей: Я семь воскресение и жизнь;
верующий в меня, если и умрет, оживет.
И всякий живущий и верующий в меня не умрет вовек».
«Иисус говорит ей: не сказал ли я тебе,
что если будешь веровать, увидишь славу божию?
Итак, отняли камень от пещеры, где лежал умерший.
Иисус же возвел очи к небу и сказал:
отче, благодарю тебя, что ты услышал меня.
Я и знал, что ты всегда услышишь меня;
но сказал сие для народа, здесь стоящего,
чтобы поверили, что ты послал меня.
Сказав сие, воззвал громким голосом:
Лазарь! иди вон. И вышел умерший,
Тогда многие из иудеев, пришедших к Марии
и видевших, что сотворил Иисус, уверовали в него».

Д. А. Шмаринов. «Свидригайлов».

«Соня издавна привыкла считать соседнюю комнату необитаемой. Между тем во время их встречи в ней простоял господин Свидригайлов и, притаившись, подслушивал. Разговор ему показался занимательным и знаменательным, и очень-очень понравился, — до того понравился, что он и стул перенес, чтобы на будущее время не подвергаться опять неприятности простоять целый час на ногах, а устроиться покомфортнее, чтоб уж во всех отношениях получить полное удовольствие».

Иллюстрации к произведениям Ф. М. Достоевского.
Ю. Е. Брусовани. Ленинград. 1980-е годы.
Бумага, графитный карандаш.

Во второй приход Раскольников объявил Соне, кто убил Елизавету. В рассказе его действовали те же самые – эстетические – понятия…

«Знаешь, Соня, – сказал он вдруг с каким-то вдохновением, – знаешь, что я тебе скажу: если б только я зарезал из того, что голоден был, – продолжал он, упирая в каждое слово и загадочно, но искренно смотря на нее, – то я бы теперь… счастлив был! Знай ты это! Штука в том: я задал себе один раз такой вопрос: что если бы, например, на моем месте случился Наполеон и не было бы у него, чтобы карьеру начать, ни Тулона, ни Египта, ни перехода через Монблан, а была бы вместо всех этих КРАСИВЫХ и МОНУМЕНТАЛЬНЫХ вещей просто-запросто одна какая-нибудь смешная старушонка, легистраторша, которую еще вдобавок надо убить, чтоб из сундука у ней деньги стащить (для карьеры-то, понимаешь?), ну, так решился ли бы он на это, если бы другого выхода не было? Не покоробился ли бы оттого, что это уж слишком НЕ МОНУМЕНТАЛЬНО и… и грешно?»

Иллюстрации к произведениям Ф. М. Достоевского.
Ю. Е. Брусовани. Ленинград. 1980-е годы.
Бумага, графитный карандаш.

«Ну, так я тебе говорю, что на этом «вопросе» я промучился ужасно долго, так что ужасно стыдно мне стало, когда я наконец догадался (вдруг как-то), что не только его не покоробило бы, но даже и в голову бы ему не пришло, что это НЕ МОНУМЕНТАЛЬНО… и даже не понял бы он совсем: чего тут коробиться? И уж если бы только не было ему другой дороги, то задушил бы так, что и пикнуть бы не дал, без всякой задумчивости. Ну и я… вышел из задумчивости… и задушил… по примеру авторитета…»

«Я ТОГДА, КАК ПАУК К СЕБЕ В НОРУ ЗАБИЛСЯ»…

«А знаешь ли, Соня, что низкие потолки и тесные комнаты душу и ум теснят! О, как ненавидел я эту конуру! А все-таки выходить из нее не хотел. Нарочно не хотел! По суткам не выходил, и работать не хотел. Надо было учиться, я книги распродал; а на столе у меня на палец и теперь пыли лежит. Я лучше любил лежать и думать. И всё думал… Потом я узнал, Соня, что если ждать, пока все станут умными, то слишком уж долго будет… Потом я еще узнал, что никогда этого и не будет, что не переменятся люди, и не переделать их никому, и труда не стоит тратить!

Да, это так! Это их закон…
Кто крепок и силен умом и духом,
тот над ними и властелин!
Кто много посмеет, тот у них и прав.
Кто на большее может плюнуть,
тот у них и законодатель,
кто больше всех может посметь,
тот и всех правее!
Так доселе велось и так всегда будет!
Только слепой не разглядит!

«Стал ли бы я чьим-нибудь благодетелем или всю жизнь, как паук,
ловил бы всех в паутину и из всех живые соки высасывал, мне,
в ту минуту, должно быть было всё равно!»

Я догадался тогда, Соня, что власть дается только тому, кто посмеет наклониться и взять ее. Тут одно только, одно: стоит только посметь! Мне вдруг ясно, как солнце, представилось, что как же это ни единый до сих пор не посмел и не смеет, проходя мимо всей этой нелепости, взять просто-запросто всё за хвост и стряхнуть к черту! Я… я захотел осмелиться и убил… Не для того я убил, чтобы, получив средства и власть, сделаться благодетелем человечества. Вздор! Я просто убил; для себя убил, для себя одного…»

Иллюстрации к произведениям Ф. М. Достоевского.
Ю. Е. Брусовани. Ленинград. 1980-е годы.
Бумага, графитный карандаш.

«Оба стояли рядом, грустные и убитые,
как бы после бури выброшенные на пустой берег одни»…

«Он смотрел на Соню и чувствовал, как много на нём было её любви, и странно, ему стало вдруг тяжело и больно, что его так любят. Идя к Соне, он чувствовал, что в ней вся его надежда и весь исход; он думал сложить хоть часть своих мук, и вдруг, теперь, когда сердце её обратилось к нему, он вдруг почувствовал и осознал, что он стал беспримерно несчастнее, чем прежде».

«Есть на тебе крест? Возьми мой. Вместе ведь на страдание пойдём,
вместе и крест понесём. Придёшь ко мне, я надену на тебя крест,
помолимся и пойдем…»

Leave a Reply Отменить ответ

Для отправки комментария вам необходимо авторизоваться.

Исповедь блудницы, или Похождения игумена-доброхота

13 февраля 2018 Ахилла

Анонимная исповедь прихожанки.

Героев моей истории (а их несколько) объединяет одно: такие, как они — цвет и гордость РПЦ. Ох уж это завораживающее благонравие, доброта глаз, смирение во взгляде, искрометное разбиение высокой моралью чужих грехов, словно вавилонских младенцев о камень…

Когда-то жизненные обстоятельства привели к тому, что я решилась на разговор со священником. Священник, что мне попался, имел кристально чистую репутацию, это меня и подкупило.

Я только и успела произнести, что я не замужем, в отчаянии и нет жизненных сил, как одним из первых вопросов (голосом непререкаемого авторитета) был: «Мужчин как женщин неестественно услаждали? С женщинами в контакты вступали?»

Моя душа воспротивилась такому натиску и вопросам, не относящимся к сути дела. Но я ответила — на этот и на дальнейшие вопросы в подобном ключе. Священник, выяснив, что все же я «блудница» (так как была инициатором развода и имела когда-то внебрачные отношения), душевно, по-отечески похвалил меня за очищение души и спасительный стыд и отпустил до следующего раза.

Как ни странно, даже такая исповедь психологически мне помогла, главное, я получила разрешение на причащение Святых Тайн, которого не имела с детства.

На следующих исповедях вновь бывали вопросы на интимные темы, после чего священник исходил справедливым гневом и, вылив немного помоев, успокаивался, проявлял добросердечность.

Кстати, любовь, всё самое светлое, что может объединять мужчину и женщину, вызывали в нем огромное противостояние. Мне было неудобно замечать, что поступки и семейная жизнь этого священника порой противоречат его проповедям и элементарным понятиям о порядочности. Я списывала это на обстоятельства, недопонимание и т.д. Самое главное: я довольно долго предполагала, что в душе он очень и очень хороший, справедливый, настоящий мужчина.

Начало зимы N-года.

По просьбе общих церковных знакомых нашего прихода я приобрела кое-какие предметы околорелигиозного характера для одного игумена из соседней области, часто заезжающего в наш город. Вследствие этого с игуменом мы познакомились еще по интернету, и он обещал заскочить на чашечку чая, когда будет проездом в наших краях.

Передачу с его участием мне довелось посмотреть в интернете еще до нашей встречи. Это было сочетание пустоты и высокопарности, в целом поверхностно, плоско, тривиально и даже не по-мужски елейно, наивно. Однако говорил он уверенно, назидательно и благонравно.

«Что надеть?» — думала я, ведь это не просто священник, а монах, и традиции диктовали надеть одежду попроще. Еле отыскала бесцветную юбку и бесформенный свитер, накинула курточку, так и встретила его около дома, и мы зашли в подъезд.

Он оказался не так молод, но чувствовалась непосредственность, некий юношеский задор. Он доброжелательно и властно посмотрел на меня сверху.

Первое, что сделал ангельский чин — прижал меня к стенке и поцеловал. «О Lucidus!» — «О свет очей моих!» Чай оказался не востребован, как и те самые вещи, которые я купила для него. Случилось то, что случилось.

На его запястье были намотаны молитвенные четки с крестом, это не смущало игумена творить все, что ему вздумается, а даже наоборот, казалось, разжигало его страсть. Для меня значимость всего этого тоже рухнула в один момент, ведь моя вера возрастала без влияния церкви и предрассудков. Можно было и влюбиться, чем не мужчина, один красивый тембр голоса сбил мой сердечный ритм.

Но романтика закончилась, и действия игумена стали более чем нестандартными. Никогда я не переживала ничего подобного и более отталкивающего. Передо мной был незнакомый человек, развращенный и грубый. После всего, что произошло, он спросил, были ли у меня до него батюшки. Правда, когда он пришел в себя, то даже постарался утешить, явив всю силу обаяния.

Читать еще:  О крестьянском упорстве, которое сильнее смерти

На прощание он сказал, что будет приезжать ко мне время от времени. Все, о чем я думала, как бы поскорее закрыть за ним дверь.

Я знала, что «благочестивый» игумен — уважаемый друг священника из нашего прихода, того, у которого я исповедовалась. У меня витали мысли: как же он рискнул перед носом у авторитетного коллеги такое творить и каковы же на самом деле эти два хлопца.

И все же наши отношения на этом не закончились. Игумен говорил вполне открыто о том, что это его работа, что ему важно хранить созданный образ. «Как он не сходит с ума?» — думала я.

Он познакомил меня со своей матерью, скромной приятной женщиной и, видимо, очень одинокой. Это расположило меня к нему всем сердцем, несмотря на все несовпадения. Его мама запросто пригласила меня навестить ее дом, намекнув, что и сын часто у нее гостит. При маме он вел себя иначе, мне это очень понравилось — видеть его без лицедейства. Помню, с ужасом думала о сломленной сексуальности вполне интересного мужчины. Чей же преступный ум толкнул когда-то здорового юношу в эту жизнь, полную лицемерия? Хотя на тот момент он уже был не жертвой, а человеком с мироощущением преступника, который боится разоблачения.

Сама прекратить отношения, которые зашли так далеко, я сразу психологически не смогла бы, учитывая, как нарушалось мое личное пространство в церкви и как тренировалась покорность, а критическое мышление пресекалось. Я не знала, что мне делать.

Буквально через день после одной встречи, гостивший в городе игумен и мой знакомый священник служили в храме вместе. Там же, в храме, этот священник застал нас в момент невинного общения. Он дал мне понять, что ему все известно и секрета никакого нет, даже игриво, без осуждения, прокомментировал ситуацию.

Вскоре после этого мы с игуменом встретились в центре города и зашли в кафе. Он сказал мне, что для того, чтобы ко мне имели интерес такие люди, как он, я должна что-то из себя представлять и иметь положение в обществе. Что он имел в виду — удавшуюся карьеру? Деньги? Состоять в удачном замужестве? Потом я узнала от знакомых, что светские дамы посещают его монастырь, как и он навещает их, возможно, для совместной молитвы.

Вероятно, по его мнению, это был просто добрый совет, но ничего более неприятного мне еще никто не говорил. После второго вопроса в смс, он меня заблокировал.

Я продолжила ходить в храм, игумен был забыт, а приходской священник вёл себя достойно и сдержанно. Разузнав подробности встреч, почти гладил меня по голове за некие духовные успехи, пока тема казалась ему живой и опасной. А я просто не понимала, что происходит, и принимала эти сомнительные утешения, уходя, разумеется, с пустым сердцем.

В тот период из-за собственных сомнений я перестала причащаться. Хотя формально я каялась, но тяготили меня другие мысли. Везде виделось ханжество, слушать благочестивые проповеди было просто невозможно. Все ответы на все незаданные вопросы я уже получила как бы вперед. Я бы покинула церковь навсегда, если бы не мое глубокое желание молиться в церкви и причащаться Святых Тайн.

Когда я попросила вернуть причастие, мне было отказано. Прошло еще довольно много времени, я оставалась одинока, потом снова обратилась с самой сердечной просьбой. Но снова увидела усмешку и услышала отказ.

Священник, друг игумена, упоминал строгость канонов. С особым ехидством и даже злобой заявил, что в нашем храме читается чин анафематствования, что на него я могу прийти — это, по сути, для меня. Странно было слышать это от него, человека абсолютно прагматичного, поддерживающего близкую дружбу с разными подозрительными личностями, лишь бы была от них ощутимая польза.

Возможно, я уже задавала неудобные вопросы, и вместо ответов мне выдали брошюрку, которая называлась: «Немощи пастыря и благодать Божия». Ее содержание вызвало у меня улыбку, но все же я приняла главную мысль: «…благодать… не может утратить своей силы и значения, какими бы пороками и беззакониями не отяготил пастырь своей души». Ну, допустим, Дух дышит, где хочет. Но все же так и всплывали в памяти строки о порождениях ехидниных.

Тогда я ушла, но на этом история моего падения в пропасть не закончилась… Может, я напишу о других моих знакомствах во второй части.

P.S. В соцсетях я порой с печалью вижу фотографии игумена с отекшим, опойным лицом: вот батюшка с Чашей, тут он исповедует подростков, а тут благочестивый монах преподает молодым девицам урок религиоведения или нравственности…

Если вам нравится наша работа — поддержите нас:

Карта Сбербанка: 4276 1600 2495 4340

Или с помощью этой формы, вписав любую сумму:

Православные истории

Делитесь реальными историями реальных людей!

! ОГРОМНЕЙШАЯ просьба. Друзья, если вы размещаете историю в ленте, оставьте после текста ссылку, откуда вы это взяли. Статью написать — большой труд, поэтому давайте уважать авторов материала и создателей веб-проектов.

!! Пост, состоящий лишь из ссылки и анонса, будет удаляться: размещайте текст полностью.

. Посты с просьбой о помощи будут удаляться, в Елицах есть правила размещения таких постов.

. Эта группа — для текстовых историй. Цитаты, картинки и видео размещайте в других сообществах, пожалуйста.

    Лента
  • |Участники
  • |Фото 4912
  • |Видео 301
  • |Мероприятия 0

ПАИСИЙ СВЯТОГОРЕЦ И БЛУДНИЦА.

— «Будь очень осторожен с осуждением, — сказал мне святой старец, — иначе Господь попустит тебе совершить грехи тех, кого осуждаешь. У меня печальный опыт.

Когда я жил в Конице, в монастыре Стомион, я чувствовал себя как дитя, я был чище душой тогда, чем сейчас. Так вот, паломники, приходившие в монастырь, рассказывали мне, что в Конице была женщина, которая своей блудной и развратной жизнью создала множество проблем в небольшом местном обществе. Обольщая молодых людей, в основном женатых, она расшатала многие семьи.

Однажды, когда я спустился в город, некий мирянин показал мне ее.

С тех пор прошло много дней. Однажды вечером, входя в храм, я увидел ее замершей недвижимо перед святыми вратами. Внутренне я осудил ее и резко окрикнул, чтобы она уходила из монастыря.

Женщина побежала по тропинке, ведущей к городу.

Тогда со мной случилось что-то ужасное. Впервые за свою жизнь я почувствовал такое искушение, невероятное плотское горение!

Я как безумный бросился по другой тропинке, ведущей на гору Гамила, вытащил из-за пояса маленький топор (он у меня всегда был с собой, если я шел на гору) и сильно ударил им в левую ногу над лодыжкой. Кровь брызнула ручьем.

Я увидел, как она льется, и ко мне пришла хорошая мысль: «Боже мой, я испытал этот ад единственный раз в течение короткого времени. А эта, Господи, душа, которая всегда живет в аду, как она страдает, как она несчастна!» Сразу же после этой мысли я почувствовал, что освобождаюсь от страсти, что уходит плотское разжжение.

Я глубоко вздохнул от облегчения. И в то же время почувствовал, как свежий воздух ласкает лицо и в мою душу снова приходит благодать Божия». Старец приподнял брюки, спустил носок и показал мне глубокий шрам, попросив никому не рассказывать об этом случае, пока он будет жив.

Меня этот случай чем-то поразил.

Старец продолжил:
Чтобы человек мог получить помощь, у него должен быть настроен приемник сердца, для того чтобы принять сообщение от другого. О тех, у кого приемник сердца выключен, мы долж ны сначала молиться Богу, чтобы Он включил им этот прием ник, а потом уже передавать Его Божественные слова. Прибли жайся к людям сколько можешь просто, смиренно и с истинной любовью.

Из воспоминаний Пелориадиса Георгиоса, богослова, Малакаса в Аттике

Из книги «Старец Паисий Святогорец. 1924-1994. Свидетельства паломников.»

«Кто из вас без греха, первый брось в неё камень». Разбор суда над блудницей

Здравствуйте, дорогие братья и сестры! Сегодня поразительно интересная тема. Речь пойдёт о восьмой главе Евангелия от Иоанна. Здесь апостол повествует о так называемом суде Иисуса Христа над женщиной, которую фарисеи поймали, или как говорится в Писании «взяли» за прелюбодеянием. Интересно, что детали самого процесса такой поимки евангелистом не описывается. Впрочем, это в данном случае не так важно.

Напомню, что фарисеи привели к Спасителю эту грешницу в то время, как Он находился в храме и учил, по обыкновению, народ иудейский. Нам известно, что фарисеи то и дело искали на чём бы подловить Иисуса из Назарета. В ход шли разные хитрости — от богословских до юридических. В данном случае от фарисеев явный правовой подвох. Они спрашивают Иисуса о том, что надобно сделать с этой блудницей — забить камнями или же отпустить.

Хитрость фарисеев, как пишет архиепископ Аверкий (Таушев) заключается вот в чём. Задавая такие вопросы Иисусу Христу фарисеи, как им казалось, окажутся в выигрыше при любом, как говорится, раскладе. Так, стоило Христу согласиться с исполнением Моисеева закона и осудить блудницу на смерть, фарисеи тут же обвинили бы Его в незаконном взятии на себя функций синедриона. Ведь только синедрион мог утверждать и исполнять смертные приговоры. В другом случае, если бы Иисус сказал, что нужно сию женщину отпустить, Его моментально бы уличили пред всем иудейским народом в намеренном нарушении закона Моисея.

Что же им ответил Господь Иисус Христос? Впрочем, Его ответ известен многим из вас. Чертя что-то пальцем на земле, Иисус Христос, как бы невзначай, сказал:

Кто из вас без греха, первый брось в неё камень.

Такой ответ не мог предугадать никто из умурдённых опытом книжников и фарисеев. Интересно, что Иоанн употребляет слово «книжники» только в данной главе, в то время как остальные евангелисты довольно часто используют его. Как только Спаситель произнёс эти слова, фарисеи отступили. Архиепископ Аверкий (Таушев) поясняет, что произошедшее, вероятно, пробудило даже в самых ярых фарисеях чувство совести, что не позволило им далее вынуждать Иисуса Христа на какие-то действия.

В итоге Спаситель остался один на один с той блудницей, которую фарисеи застали за изменой.

И я не осуждаю тебя: иди и впредь не греши, — сказал Иисус Христос.

Таким образом, мы видим параллель с Евангелием от Матфея. Речь о 18 главе, где Иисус Христос сказал, что пришёл не осуждать, но спасать погибших.

Отдельного внимания заслуживает вопрос, а что, собственно, писал Спаситель на земле? Очевидно, что доподлинно это никому неизвестно. Остаётся лишь догадываться, сопоставляя данный эпизод с другими текстами и событиями. Однако, существует несколько весьма любопытных версий. Так, одни богословы придерживаются мнения, что Господь Иисус Христос, как бы невзначай, писал названия грехов самих фарисеев. Другие считают, что Он написал на песке свою фразу «кто из вас без греха, первый брось в неё камень».

Ещё интереснее смысловое построение восьмой главы Евангелия от Иоанна. Мы видим, что если в её начале фарисеи подняли камни на грешницу-блудницу, то в её конце, книжники ополчились с булыжниками в руках уже на на самого Спасителя.

На примере этой главы Евангелия от Иоанна мы видим, как Спаситель в очередной раз оставил фарисеев один на один с их собственными грехами и совестью, переведя ситуацию из правовой плоскости в нравственную.

Евангельская история, которую мы сегодня с вами вспомнили, учит нас не осуждать других людей и больше концентрировать внимание на собственных грехах. Разумеется, ключевым является покаяние, то есть осознание своей греховности. Блажены нищие духом.

Дорогие читатели, если подобные публикации вам нравятся и кажутся полезными и познавательными, прошу поддержать канал лайком, репостом и подпиской! Эти несложные действия помогут донести Слово Божие до большего числа людей. Храни всех Господь Иисус Христос!

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector