0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Святочные рассказы: Покажи мне звезду

Святочные рассказы: Покажи мне звезду

Храм в честь «Рождества Христова» город Лиски запись закреплена

Святочные рассказы: Покажи мне звезду
Шел двенадцатый час ночи, но родители не унимались:
— Нет, ты мне скажи честно: тебе совсем на меня плевать, да? Я кто в этом доме? Что за отношение? Почему мои просьбы игнорируются, одна за другой?

— Раз ты способен устроить скандал из-за пуговицы…

— Не ори, дура, дети спят!

— Дети. Да что тебе дети.

Таня поплотнее закрыла ухо подушкой. Бесполезно.

— Истеричка! Как мне надоели твои истерики! Как ни придешь домой…

— А мне твои придирки не надоели? Не надоели, да?!

Одеяло куда-то поползло. Холодная ладошка коснулась плеча. Таня вынырнула из-под подушки.

— Тань, Тань, мне страшно… Можно я с тобой?

Она подвинулась. Шестилетний Мишка проворно забрался под одеяло, прижался к сестре.

— Ты чего такой холодный? — прошептала Таня, грея ладонью ледяные пятки малыша. — Опять кашлять будешь!

Мишка пробормотал что-то невнятное.

Голоса за стенкой поутихли — родители перешли на кухню.

Тань, чего они ругаются?

— Не наше дело. Спи, давай.

— Нечего бояться. Поругаются и помирятся.

Он замолчал. Но ненадолго.

— Тань! А если Бога попросить?

— Проси о чем хочешь, только спи.

Мишка вдруг сел в кровати, встревоженный резким тоном сестры.

Тане стало стыдно.

— Нет, не сержусь. То есть, на тебя не сержусь. Просто спать хочу, и завтра вставать рано.

— А завтра правда праздник?

— Точно… Я и забыла. Да, завтра.

— А мы в церковь пойдем? Анна Петровна говорила, все пойдут.

— Да, ночью. Пойдем, а? — Глаза ребенка блестели уже не от слез, а от радостного возбуждения. Таня покачала головой:

— Нет, Мишка. Куда нам… Что ты там делать будешь?

— «Так», — передразнила Таня. — В церкви молятся.

— И мы будем молиться!

— Всю ночь? Ты вон, «Отче наш» прочитать ленишься… И сегодня не молился?

Мишка обиженно засопел, лег лицом к стене, завозился под одеялом.

— Я между прочим тоже не видел, чтоб ты молилась! — пробурчал он.

— Много ты видишь, — парировала Таня. — Вот, не молишься за меня, и за маму с папой — и живем как попало.

— А ничего. Спи давай. Нас все равно никто не пустит на всю ночь. Нечего и болтать попусту.

— Ладно, — вздохнул Мишка. — Только ты меня не отпускай.

Она обняла братишку покрепче. Спустя пару минут, дыхание его выровнялось. Таня осторожно отодвинулась, легла поудобнее.

Сна не было. Мать с отчимом продолжали выяснять отношения. Таня приподнялась на локте и прислушалась. Судя по интонациям, до мира далеко. Вот монолог матери, бурный, захлебывающийся. Отчим молчит… Нет, заговорил. Снова мать. Кто-то резко двинул табуретку. Шаги… Тяжелые, злые — отчима. Чем-то шуршит в прихожей. Таня замерла: уходит! Голоса усилились:

— Ну и иди, иди! Кому ты нужен, скотина?! Ненавижу! — это мать, сквозь плач, с визгом каким-то…

— Это ты на фиг никому не нужна! — больше похоже на рычание, чем на человеческий голос. — Не дом, а ад.

— Ой, да катись ты куда подальше! Чтоб я тебя больше не видела! Никогда!

— Пошла на… Стерва!

Хлопнула входная дверь. Мать с рыданиями ушла на кухню. Таня легла, прикусив зубами угол подушки. «Могла бы и привыкнуть», — одернула себя. Родители ссорились часто. И ссоры то и дело заканчивались вот так — хлопаньем двери. Потом мать, поплакав, звонила отчиму, просила прощения. Он возвращался, и несколько дней было тихо. Пока снова не разражался скандал. Так что сейчас вполне можно успокоиться и попробовать уснуть.

Таня беспомощно смотрела в потолок. В ушах будто отпечатался этот грохот… Внутри все сдавило, было трудно дышать. «Ушел, ушел», — билась мысль, и Таня стремилась прогнать ее или хотя бы удержать на этом, первом слове. Чтобы не услышать второго: «насовсем». Что-то было в этих его шагах, и словах…

Вместе с отчаянием перед неотвратимой бедой, росла глухая злоба на мать. Зачем она его доводит? И на него — за все эти мелочные придирки, упрямство. А больше всего — на себя. Ну что ей стоило пришить эту пуговицу, из-за которой разгорелся сегодняшний скандал? Мать забыла, она всегда все забывает. Саша обижается. Надо самой следить внимательнее за его вещами. Если он вернется.

Угол подушки стал мокрым. Таня встала, перевернула подушку. Нашарила на столе салфетки, осторожно высморкалась. Мишка зашевелился. Она поспешно скользнула в кровать, погладила его по высунувшемуся из-под одеяла плечику. В коридоре послышалось неуверенное шарканье — мать шла к себе в комнату. Теперь будет всю ночь плакать, а завтра… Хорошо бы смогла встать…

Знакомая дрожь мгновенного ужаса пробежала по телу. Что с ними будет, если отчим уйдет, а мать сляжет совсем?

Таня не помнила своего отца. Зато помнила, как жили вдвоем с матерью, в студенческом общежитии. Весело жили. Потом появился папа-Саша, и стало еще веселее. Из общежития переехали в квартиру, родился Мишка. Те дни вспоминаются как сплошное солнце и радость. Сколько они тогда смеялись, бродили по городу все вместе, по вечерам пели под гитару, ходили в гости и сами принимали. А потом у матери вдруг заболели руки, затем ноги… Выяснилось, что это навсегда, и дальше будет только хуже. Скоро мать уже не могла поднимать на руки годовалого Мишку. Домашнее хозяйство переходило в руки дочери и мужа. В доме поселилась тревога. Было страшно за мать. Она слабела не только физически, но и морально, читала странные книжки, заводила разговоры, которых Таня не понимала и отчего-то не хотела понимать, тем более, отчим то и дело взрывался гневом на жену за ее попытки «ввязаться в секту», как он говорил, да еще и увлечь детей. Тогда и начались между ними размолвки. Вдруг это все как-то разом кончилось: около года назад мать познакомилась с православными. Примерно тогда же врачам удалось подобрать матери лечение, и она начала потихоньку выправляться. Повеселела, выбросила сомнительные книжки, стала ходить в церковь. В доме появились иконы, приходили новые люди, и вскоре Таня с удивлением обнаружила себя как бы тоже верующей. Во всяком случае, от разговоров о Боге больше не хотелось убегать, наоборот, было в них что-то… обнадеживающее. Теперь уже не было боязно, что мать сойдет с ума или покончит с собой. Зато появился другой страх — что уйдет отчим. Отношения между родителями оставались напряженными. Это усугублялось тем, что мать, с одной стороны, не на шутку увлеклась новыми идеями и пыталась увлечь мужа, чему он упорно сопротивлялся. С другой — новые друзья и заботы отнимали все больше времени, мать стала еще забывчивей и еще прохладнее относилась к «бытовым мелочам». Это бы нестрашно, Таня и сама со всем справляется, пятнадцать лет, как-никак. Только отчим чувствует себя все неуютнее дома.

Читать еще:  Как гонитель Церкви стал апостолом

Тане было жалко всех. Но еще сильнее было жалко себя. Если отчим уйдет, она останется за старшую. Мать работать не может, Мишка — кроха совсем. Что с ними будет?

Таня проснулась до звонка будильника. Лежала, бездумно смотрела в темноту. Голова болела. Мыслей не было. Только тяжесть.

«Да что такое, никто не умер, ничего же не случилось», — она резко села в кровати, помотала головой, сморщилась от толкнувшейся в виски боли. Прислушалась. В доме было тихо. Рядом легонько посапывал Мишка. За окном загромыхал грузовик, по потолку протянулись желтые полосы от фар, сползли по стенам и пропали. Таня подошла к окну. Темно… Снежинки роятся в фонарном свете. Наверное, не очень холодно. Все равно не хочется никуда идти. Вот поставить бы чайник, напечь оладышек, с яблоками, Сашиных любимых. Принести родителям в комнату, прямо в кровать — нате, кушайте, я сегодня добрая. Саша обрадуется, мать заворчит, что не дают поспать. Не сердито заворчит, по привычке. Мишка прибежит. Таня отведет его на кухню, кормить оладьями. А потом можно будет засесть с книжкой или за компьютером, а Мишка станет рисовать или собирать конструктор. Саша будет с ним играть, ему ведь сегодня не надо рано на работу, занятий нет. Потом мать встанет, они вдвоем с Таней приготовят обед. Будут есть все вместе, и смотреть какой-нибудь фильм, из любимых. А потом…

Таня вздрогнула от пронзительного писка. Прыгнула к столу, выключила будильник. Мишка только крепче прижал к животу коленки. Может, и вправду, оставить его дома сегодня?

Так и не приняв решения, она пошла умываться. В прихожей глянула на вешалку. Ни куртки, ни шапки отчима там не было. Беда никуда не делась, никакими мечтами ее не прогнать.

По дороге в садик брат опять завел разговор о церкви. Очень ему хотелось попасть на ночную службу. Таня и сама бы не прочь. Но кто им позволит?

Домой Таня пошла не сразу. Впервые она жалела, что не надо идти в школу — до конца каникул еще почти неделя.

Занимался день, совсем не похожий на праздник, серый и хмурый. Таня медленно брела по пустынному проспекту, то и дело оскальзываясь на раскатанном тротуаре. Снега выпало немного, и теперь он только мешал, не давая видеть опасные места. Она представила себя со стороны. Ссутуленная фигурка, руки в карманах, темные кудри выбиваются из-под вязанной шапки… Холодно было не только снаружи, холод был внутри, и тело уже начинала бить мелкая, неотступная дрожь.

Она огляделась. Оказывается, ноги привели ее к институту, где работал отчим. Зайти? А что сказать? Нет… не надо. Она решительно перешла дорогу и уже почти бегом направилась домой.

Дома пахло вареной курицей. Слышался стук ножа о разделочную доску. У Тани немного отлегло от сердца. Мать не только сумела встать, еще и обед готовит.

Таня разделась и прошла на кухню. Мать резала картошку. Нож непонятным образом держался в изуродованных артритом руках. Смотреть на это было нелегко, но на лицо матери, опухшее от слез, смотреть еще труднее. Да и опасно это, не любит она.

— Давай, я порежу, чего схватилась-то… Знала же, что я приду и сготовлю, горит что ли? — проговорила Татьяна, привычно маскируя сочувствие грубоватым тоном.

— Да я… Сама все, — мотнула та головой.

— Давай помогу, скажи, чего? — уже не столь решительно сказала дочь. По тону матери чувствовала, что настаивать бесполезно.

— Не надо, говорю. Ты где так долго была?

— Гуляла. Прошлась немного по городку.

— Ну иди… Грейся. Я закидаю в суп это все, доваришь? — мать указала на порезанные овощи.

— Какой разговор. Да я и сейчас могу все сделать, отдыхай.

— Сказала, заправлю сама.

Таня нерешительно топталась на пороге кухни.

— Ты вообще как? — рискнула спросить наконец. Мать досадливо дернула плечом. Но ответила, и даже весьма спокойно.

— Нормально… Не спала почти. Решила вот суп поставить. Может, умаюсь, засну тогда.

— Сегодня Рождество, — сказала Таня. Мать только вздохнула в ответ. Таня подождала, не скажет ли она еще чего-нибудь. Но та молчала, целиком, казалось, погрузившись в свое занятие. Таня ушла к себе.

Наскоро прибрала постели. Села за стол. Потянулась к компьютеру.

«Зачем?» — спросила себя, но опоздала: компьютер уже вовсю гудел, на мониторе замелькали надписи. Включила модем. Проверила почту. Пусто. «Чего-то не поздравляет никто», — подумала ревниво, но даже эта ревность была сейчас какая-то отстраненная, словно делала и думала то, что полагалось делать и думать, а что ей на самом деле нужно?

С минуту тупо пялилась в экран. Наконец, мысль пришла и оформилась в подобие желания. Посмотреть кино — вот что сейчас более-менее приемлемо.

За выбором дело не стало. Недели две назад в их фильмотеке появилась третья серия «Властелина колец».

Фродо и Сэм под предводительством подлого Горлума приступили к штурму устрашающей лестницы.

— Таня, иди, доваривай суп, да поешь потом, — сказала мать, стукнув в дверь.

— Ага, сейчас, — откликнулась Таня, останавливая фильм.

— Меня не буди, я попробую уснуть.

На кухне делать было нечего. Таня помешала суп, собрала в раковину грязные тарелки, протерла стол. Глянула под ноги. Пол бы надо помыть… Успеется. Она прошла к большому трюмо в зале. Сердце екнуло, и даже походка стала осторожной, будто крадучись. Таня хихикнула и встала перед зеркалом, в который раз за эти две недели с затаенной, запретной будто, радостью, вгляделась в свое лицо. Слегка взбила волосы, напустила на лоб побольше кудрей. Длинноваты. Это нестрашно. Главное — глаза, вот они, огромные… Карие, только, не синие. Ну и что, так даже лучше. Зато маленький нос и губы чуть вперед — точь-в-точь. Брови вот подкачали: короткие и какие-то невразумительные. Не суть важно — их всегда можно подвести, сделать подлиннее и пошире. Да, и шея тонкая, а подбородок слишком узкий. Все равно… Все равно!

Читать еще:  Святитель Лука (Войно-Ясенецкий)

Губы сами собой сложились в прозрачную полуулыбку. Не голливудскую «чи-из» во все тридцать два зуба. Он улыбается, почти не разжимая губ. Совсем, как она.

Так. Теперь одежда. Белая рубашка, старые джинсы с обрезанными до середины икр штанинами, и конфискованные у Саши старые подтяжки.

Нарочито пришлепывая босыми ногами, она снова приблизилась к зеркалу. И неслышно рассмеялась от радости.

Из зеркала ей печально улыбался сам Фродо. Худенький, кареглазый, с кудрями до лопаток. И тем не менее, это был именно Фродо и никто другой. Измученный непосильной тяжестью, которую взвалил на него мир «громадин», всех этих «больших» людей, эльфов и волшебников. Обреченный идти своим путем, до самого конца. Срываясь и падая, разбивая в кровь лицо, теряя сознание, и снова поднимаясь… Он идет. И — дойдет! Дойдет, донесет, вынесет. Потому что, если не он — то кто же? Никто больше не хочет… Не может?

Таня села прямо на пол подле зеркала и задумалась.

Ну, что ж теперь делать, она осталась одна. У Фродо был Сэм, а у нее никого.

Саша, наверное, будет помогать им деньгами. А если — не будет? Мать говорила, что может работать репетитором. Наверное, это выход. Может, и Тане придется поискать работу. Вон, по интернету, говорят, можно работать сейчас, сайты, например, ваять. Она это умеет. Два с половиной года до конца школы они как-нибудь протянут. А потом?

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЗВЕЗДА! Святочный рассказ

РОЖДЕСТВЕНСКАЯ ЗВЕЗДА! Святочный рассказ

Здравствуйте, дорогие посетители православного островка “Семья и Вера”!

В Святочный день предлагаем Вам вместе с детьми прочесть Святочный рассказ, который по Рождественскому называется: “Рождественская звезда”!

В рассказе речь пойдет о Жене, который живет с мамой и не видит особой радости в Рождественском празднике… Он был очень огорчен, что мама не позволила ему веселиться в Новый год и праздновать его во всей светской полноте, как праздновали его светские товарищи.

И вот, Господь открыл мальчику душевные глаза, и он вдруг понял, что Рождественская радость не идет ни в какое сравнение с Новогодним весельем!…

Сегодня Женька проснулся не в настроении. Все было не так! Носок не натягивался на ногу, волосы торчали во все стороны, майку он надел наизнанку и не сразу заметил… Даже солнце светило как-то тускло, и тишина была такая, что в ушах звенело, – воробьи не чирикали, собаки не лаяли…

– Умерли вы там, что ли, все? – проворчал Женька, подходя к окну. – Или все еще спите?

Дома тоже была тишина: мама болела. Не было слышно обычной возни на кухне, не кипел чайник, и не пахло пирогами.

Женька тяжело вздохнул и вышел из комнаты. На кухне он встретил маму.

– С добрым утром, сынок, – она нагнулась поцеловать его.

Женька, поморщась, увернулся.

– Не надо мне ваших нежностей, – отмахнулся он. – Тем более, у тебя инфекция.

– Никакая не инфекция, – обиделась мама. – А ты полдня проспал. Знаешь, который час?

Женьку это задело. Он немного подумал и медленно произнес:

– А вы меня Нового года лишили. У нас даже елки нету.

– Но елка ставится под Рождество, – возразила мама. – Да и Новый год еще не наступил.

– Как – не наступил?! – возмутился Женька. – А почему другие празднуют?! Почему.

– Но ведь пост, Женя! Скоро и у нас будет праздник.

– Пост… – передразнил мальчик. – А у других нет поста! Если хотите – поститесь сколько угодно. А я пойду! – Он схватил пальто, и, одеваясь на ходу, выскочил на улицу.

Улица встретила его неприветливо: шум автомобилей, грязь на дороге, люди, спешащие неизвестно куда и зачем… Но, вместо того, чтобы вернуться домой, Женька натянул шапку на уши, сунул руки в карманы и пошел куда глаза глядят.

Долго бродил он. Шумно и тоскливо было в городе. Серый снег, серая дорога, серый воздух, люди с серыми лицами, Раза два Женьку толкнули, раза три сам упал, поскользнувшись. От всей этой суматохи у него начала болеть голова, да и кушать очень хотелось. Но на сердце у мальчика камнем лежала обида, причиненная им матери, и стыдно и больно было возвращаться домой.

Вечерело. Серый день сменился прозрачным ясным вечером. Женька снова вспомнил о матери. Чтобы не плакать, он стал смотреть на небо. И вдруг замер: там была огромная звезда. Такой Женька никогда не видел. Он смотрел на нее и думал, откуда она такая взялась? Такая большая и такая красивая. Вдруг звезда начала медленно спускаться. Женька даже вскрикнул и тут же поспешил за звездой. Он и не заметил, как суета на улице прекратилась, люди и машины куда-то исчезли, а звезда вела и вела его за собой, спускалась все ниже и ниже. Вот она совсем низко, того и гляди – упадет. Женька торопится, бежит: только бы успеть, хоть одним глазком взглянуть – куда стремится звезда. И тут она исчезла. Женька остановился и осмотрелся. Он был возле храма. А вот и то место, куда упала звезда, – пещерка, в которой была иконка Рождества Христова и ясельки для Младенца. Только сейчас Женька понял – Рождество! Так вот почему так тихо было утром – вся природа замерла перед чудом, чудом Рождества Христова!

Женьке стало особенно тоскливо – в какой день он обидел маму.

– Мальчик! – услышал он за спиной чей-то добрый голос. – Зайди в храм погреться, а то замерз совсем.

Женька оглянулся – никого. Он поспешил в храм. Там было тепло и уютно. Приветливо горели свечи. Люди стояли спокойные, умиротворенные, в ожидании праздника. И тут он увидел маму!

– Мама! – крикнул мальчик и заплакал. – Мама, мамочка, прости меня! Прости!

– Бог простит, – обняла сына мама. – Как я рада, что ты нашелся! Как ты сюда пришел?

Читать еще:  Успение Пресвятой Богородицы: «Радуйтесь! Ибо Я с вами во все дни»

– Меня звезда привела, – ответил радостно Женька.

Они отстояли службу в храме. Вместе со всеми радовались празднику. Совсем поздно вернулись домой. Дома стояла маленькая живая елочка, украшенная игрушками, а на верхушке была красивая восьмиконечная звезда.

– А я вам сюрприз приготовил, – сказал отец, выходя из кухни. – Замерзли, наверное? Идемте чай пить.

Долго радовался Женька. И празднику, и примирению с мамой, и елочке… А ночью снилась ему звезда. Большая, красивая. Он взял ее в руки, прижал к груди – и она поместилась в сердце, согревая его своим теплом изнутри… Чтобы не было сердце черствым, холодным, чтобы любило оно всех и жалело.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Назад тому три года брат приехал ко мне на святки из провинции, где он тогда служил, и точно его какая муха укусила — приступил ко мне и к моей жене с неотступною просьбою: «Жените меня».

Мы сначала думали, что он шутит, но он серьезно и не с коротким пристает: «Жените, сделайте милость! Спасите меня от невыносимой скуки одиночества! Опостылела холостая жизнь, надоели сплетни и вздоры провинции, — хочу иметь свой очаг, хочу сидеть вечером с дорогою женою у своей лампы. Жените!»

— Ну да постой же, — говорим, — все это прекрасно и пусть будет по-твоему, — Господь тебя благослови, — женись, но ведь надобно же время, надо иметь в виду хорошую девушку, которая бы пришлась тебе по сердцу и чтобы ты тоже нашел у нее к себе расположение. На все это надо время.

— Что же — времени довольно: две недели святок венчаться нельзя, — вы меня в это время сосватайте, а на Крещенье вечерком мы обвенчаемся и уедем.

— Э, — говорю, — да ты, любезный мой, должно быть немножко с ума сошел от скуки. (Слóва «психопат» тогда еще не было у нас в употреблении.) Мне, — говорю, — с тобой дурачиться некогда, я сейчас в суд на службу иду, а ты вот тут оставайся с моей женою и фантазируй.

Думал, что все это, разумеется, пустяки или, по крайней мере, что это затея очень далекая от исполнения, а между тем возвращаюсь к обеду домой и вижу, что у них уже дело созрело. Жена говорит мне:

— У нас была Машенька Васильева, просила меня съездить с нею выбрать ей платье, и пока я одевалась, они (то есть брат мой и эта девица) посидели за чаем, и брат говорит: «Вот прекрасная девушка! Что там еще много выбирать — жените меня на ней!»

— Теперь я вижу, что брат в самом деле одурел.

— Нет, позволь, — отвечает жена, — отчего же это непременно «одурел»? Зачем же отрицать то, что ты сам всегда уважал?

— Что это такое я уважал?

Безотчетные симпатии, влечения сердца.

— Ну, — говорю, — матушка, меня на это не подденешь. Все это хорошо вовремя и кстати, хорошо, когда эти влечения вытекают из чего-нибудь ясно сознанного, из признания видимых превосходств души и сердца, а это — что такое… в одну минуту увидел и готов обрешетиться на всю жизнь.

— Да, а ты что же имеешь против Машеньки? — она именно такая и есть, как ты говоришь, — девушка ясного ума, благородного характера и прекрасного и верного сердца. Притом и он ей очень понравился.

— Как! — воскликнул я, — так это ты уж и с ее стороны успела заручиться признанием?

— Признание, — отвечает, — не признание, а разве это не видно? Любовь ведь — это по нашему женскому ведомству, — мы ее замечаем и видим в самом зародыше.

— Вы, — говорю, — все очень противные свахи: вам бы только кого-нибудь женить, а там что из этого выйдет — это до вас не касается. Побойся последствий твоего легкомыслия.

— А я ничего, — говорит, — не боюсь, потому что я их обоих знаю, и знаю, что брат твой — прекрасный человек и Маша — премилая девушка, и они как дали слово заботиться о счастье друг друга, так это и исполнят.

— Как! — закричал я, себя не помня, — они уже и слово друг другу дали?

— Да, — отвечает жена, — это было пока иносказательно, но понятно. Их вкусы и стремления сходятся, и я вечером поеду с твоим братом к ним, — он, наверно, понравится старикам, и потом…

— Что же, что потом?

— Потом — пускай как знают; ты только не мешайся.

— Хорошо, — говорю, — хорошо, — очень рад в подобную глупость не мешаться.

— Глупости никакой не будет.

— А будет все очень хорошо: они будут счастливы!

— Очень рад! Только не мешает, — говорю, — моему братцу и тебе знать и помнить, что отец Машеньки всем известный богатый сквалыжник.

— Что же из этого? Я этого, к сожалению, и не могу оспаривать, но это нимало не мешает Машеньке быть прекрасною девушкой, из которой выйдет прекрасная жена. Ты, верно, забыл то, над чем мы с тобою не раз останавливались: вспомни, что у Тургенева — все его лучшие женщины, как на подбор, имели очень непочтенных родителей.

— Я совсем не о том говорю. Машенька действительно превосходная девушка, а отец ее, выдавая замуж двух старших ее сестер, обоих зятьев обманул и ничего не дал, — и Маше ничего не даст.

— Почем это знать? Он ее больше всех любит.

— Ну, матушка, держи карман шире: знаем мы, что такое их «особенная» любовь к девушке, которая на выходе. Всех обманет! Да ему и не обмануть нельзя — он на том стоит, и состоянию-то своему, говорят, тем начало положил, что деньги в большой рост под залоги давал. У такого-то человека вы захотели любви и великодушия доискаться. А я вам то скажу, что первые его два зятя оба сами пройды, и если он их надул и они теперь все во вражде с ним, то уж моего братца, который с детства страдал самою утрированною деликатностию, он и подавно оставит на бобах.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector