0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Мимо церковного двора

Мимо церковного двора

Приблизительное время чтения: 4 мин.

Поясню. Я верующий, крещен в младенчестве. В нашей семье глубоко церковным человеком была бабушка -женщина умная, властная, «из бывших». В советское время не боялась ни сама в храм ходить, ни нас троих внуков, с собою водить. В детстве и отрочестве на все двунадесятые праздники мы обязательно были на службе, причащались. Всевозможные проблемы с родителями (отец — член КПСС), со школой бабушка решала быстро и легко. Но самая-то большая проблема оказалась внутри Церкви.

Хорошо помню, как священники старались покороче отслужить, побыстрее отпустить грехи, ругались на толкающихся причастников. Хор, со стороны которого в перерывах между песнопениями доносились то смешки, то перебранка, к службе не относящаяся. Остался в памяти и неприступный «батюшка», направляющийся после Литургии к своей машине, при этом одной рукой засовывающий в карман деньги от какой-то женщины в трауре, в другой руке была дымящаяся сигарета.

Зачем я все это рассказываю? А чтобы стала понятна моя позиция. Эти «неприятности» не сделали меня атеистом. Хорошо понимаю я и необходимость для христианина регулярной исповеди, причастия, а это возможно только в Церкви. Не собираюсь я также обсуждать недостойное поведение служащих в храме. Просто этот негативный опыт дает мне основания относиться к Церкви, как к учреждению, а к священникам -как к ее работникам, призванным «удовлетворять мои регулярные потребности». Сказано грубо, но суть именно в этом. Не имеет ничего общего с работой этого учреждения мое личное общение с Богом., моя молитва к Нему.

Мой путь ко Творцу лежит мимо церковного двора с чванливыми священниками-мздоимцами и верующими, подобострастно на них глядящими, а ближнему оставляющими лишь тычки да брань. Вы скажете, что многое сейчас изменилось. Да, в ближайшем храме теперь настоятель пересел с «Жигулей» на иномарку. И гонорары частенько получает в долларах. Вы возразите, что есть немало замечательных батюшек, организовавших столь же замечательные приходы. Но нужно ли мне, уже пожилому человеку, насильно вписываться в чужую приходскую жизнь. Может, останемся «при своих». Или «вне церкви нет спасения», и ждет меня «геенна огненная»?

На письмо нашего корреспондента отвечает Епископ Бронницкий ТИХОН, председатель Издательского Совета Московской Патриархии:

Я до сих пор не могу привыкнуть, что многие люди не хотят смириться с тем, что священник имеет право, как и обычный человек, пользоваться без зазрения совести машиной, квартирой и другими благами цивилизации — почему-то они хотят, чтобы священники ходили в шкурах, обязательно пешком. И некоторые, в том числе и автор письма, считают, что священники живут гораздо лучше других. Но возникает вопрос, почему же столь уверенные в этом люди не отдают своих детей в семинарии, чтобы им тоже хорошо и сладко жилось? Потому, что они знают, что абсолютное большинство священников живет отнюдь не припеваючи. И нагрузка, моральная и нравственная, которую несет каждый священник, конечно, не может сравниться ни с каким материальным благополучием. Мы зачастую забываем о жутких условиях, в которых совершали свое служение священники при советской власти, когда налог на зарплату священника составлял 45 процентов, и каждый шаг, каждое слово пастыря контролировалось властями. Это не учитывалось и об этом говорить не любят.

Если у храма есть деньги, почему священник не может купить машину, приобрести какую-то технику? Главное, чтобы это послужило доброму делу. Если батюшка на автомобиле ездит отдыхать — это одно, а если для того, чтобы успеть как можно большему числу прихожан принести утешение духовное, — это другое. Часто бывает, что на приходе служит только один священник, и ему надо и в дом престарелых попасть, и в больницу приехать, и к ребятишкам в интернат, к солдатам в воинскую часть. Иногда и машина эта не принадлежит ему — ее покупает приход. Верующие не ждут от священника такого подвига, чтобы он ходил в дырявых сапогах и только по грунтовой дороге. А что делать в Сибири, где, например, Новосибирская область больше, чем иное государство? Что там можно сделать, если не использовать какой-то транспорт?

Конечно, бывают разные ситуации, и нельзя оправдывать тех священнослужителей, которые вместо того, чтобы быть духовно-нравственным примером для своих прихожан, являются для них соблазном. Но нельзя из исключений делать общие выводы — исключения только подчеркивают трудность пути к святости. Господь пришел спасти всех — и епископов, и священников, и мирян. Он сказал, что не здоровые нуждаются во враче, но больные. А Церковь и есть врачебница, куда собираются люди, чувствующие свое несовершенство, для того, чтобы исправляться.

Мы не можем исправить Евангелие по своему вкусу — Бог сказал, создавая Церковь как сообщество верующих: «Где двое или трое соберутся во имя Мое, там Я посреди них». Значит, если человек один дома молится, еще Господь не присутствует, а если молится в Церкви, в обществе единодушных людей, там уже Господь присутствует Сам. Есть и другие слова Спасителя, сказанные людям, осудившим блудницу: «Кто из вас сам без греха, пусть первый бросит в нее камень». И все мы знаем, что эта блудница стала святой, равноапостольной, и мы прикладываемся к иконам, на которых она изображена. Быть может, до Христа она жила жизнью, достойной презрения, но Бог видел, что она может исправиться. А кто ее уличал? Это люди, которые не признавали себя грешниками.

Благодатный огонь

БЛАГОДАТНЫЙ ОГОНЬ

Ибо много званых, но мало избранных.

ХУТОР СВЯТО-НИКОЛАЕВСКИЙ

И поставил из них двенадцать, чтобы с Ним были

и чтобы посылать их на проповедь,

и чтобы они имели власть

исцелять от болезней и изгонять бесов.

Церковный двор расположен на краю хутора Свято-

Николаевский станицы Вёшенской, близ хвойного леса. Сам же

хутор находится на левом берегу Дона. Хвойные леса и пески

– вот одна из особенностей хутора. Эти леса насаживали после

поднятия целины, так как плодородная почва стала выветривать-

ся и превращаться в пустыню, а хвойный лес способен остановить

и обратить процесс опустынивания. Но эта, вроде бы печальная,

судьба местности только предала хутору сказочный облик. А

храм, расположенный у хвойного леса, добавляет краски в тво-

Ворот в церковный двор нет, что символизирует открытость

Бога ко всем приходящим к Нему. Карусели, расположенные

между постройками и лесом, являются объектом притяжения

местных детей, которых то и дело можно видеть катающихся на

качелях, бегающих и играющих на церковном дворе. Их голоса,

смех и неугомонная жизненная сила украшают местную Церковь.

Основных построек здесь всего две. Одноэтажное здание

справа от входа во двор (ранее сарай) – это действующая ста-

рая церковь, где проходят церковные службы, общения, прием

пищи и оборудованы спальные места для гостей. А слева возвы-

шается строящаяся новая Церковь. Несмотря на то, что она от-

строена лишь наполовину, цокольный этаж занимают апостолы

(так их называют местные христиане) – братья, которые живут

при церкви, работают, служат и спят. Потому их территорию на-

зывают ещё братской.

Возле новой церкви есть также небольшой сарай, где выра-

щивают цыплят. Куры и утки обитают во дворе вдовы, Антонины

Ильиничны, живущей напротив. Она выделила часть своего дво-

ра, чтобы апостолы могли держать хозяйство.

Павел – старший апостол и пастырь местной Церкви. Сам

он невысокого роста, но с необъятным сердцем любящего отца.

Приехал в эти края из Новочеркасска на три месяца, чтобы стро-

ить церковь, да так и остался в хуторе. И живет здесь, при церк-

ви, уже 14 лет. Под его руководством жизнь местных христиан

очень активизировалась и прежде всего – у младших апостолов.

Чтобы выжить, он, вместе с дьяконом Виктором, разгружал по

ночам фуры с продуктами для местного супермаркета. Виктор

тоже приехал вместе с Павлом строить Церковь. Это крупный,

атлетического телосложения мужчина. Оба они были молоды и

холосты. Павлу было 30 лет, Виктору – 23 года. Виктор со време-

нем обзавелся женой и тремя дочками. Павел до сих пор остается

«Неженатый заботится о Господнем, как угодить Господу;

а женатый заботится о мирском, как угодить жене» (1 Кор.,

Апостол Павел как «жених» заботиться о Церкви. Он крепок

телом и мудр разумом. Справедливость имя ему. По приезде в

станицу разное болтали о нем и его помощниках. Говорили, будто

они приносят в жертву детей. Поэтому не всех детей отпускали

гулять в церковном дворе. Один местный житель в поисках свое-

го ребенка пришел на церковный двор, где каталось на карусели

его чадо, и попросил: «Поставьте ворота, чтобы дети не заходили

Читать еще:  "Метродань": подавать или нет?

Четыре года назад, на основании обращения группы право-

славных граждан во главе с благочинным протоиереем Василием

Степным, администрация района отказалась выдавать разреше-

ние на строительство церкви. Группа граждан устроила митинг

на участке уже возведенного цокольного этажа будущей церкви.

Активисты митинга заявляли: «Эти люди нравственно разла-

гают наших жителей, и своим учением искажают православные

ценности, производя раскол. У нас есть православный храм, и

каждый человек имеет возможность посещать его. Других хра-

мов нам не надо».

Причем, на обращение православных граждан глава админи-

страции наложил следующую резолюцию: «Клыкову П.В. (глав-

ному архитектору): Прошу подготовить отрицательный ответ

заявителям, инициаторам строительства».

Решение администрации района признали незаконным и

обязали выдать верующим соответствующее разрешение на

строительство, а также не преследовать христианскую церковь.

В данном случае, решение об отказе в разрешении на строи-

тельство Церкви было вынесено в интересах религиозной орга-

низации, посчитавшей, что новая Церковь может составить ей

конкуренцию на религиозном поприще.

Недобрые разговоры ходили также оттого, что среди апосто-

лов были разные люди, в том числе бывшие наркоманы, алкого-

лики и отсидевшие в тюрьме. Местных жителей пугал подобный

контингент. Тем более, что его состав регулярно обновлялся.

Старые уезжали, новые приезжали. Учет апостолов ведет мест-

ный участковый, он периодически приезжает и фиксирует вновь

прибывших. Несмотря на то, что местные жители со временем

успокоились, по причине каждодневного утверждения Павлом и

его помощниками христианских принципов, всё же ещё остава-

лись осторожные, недоверчивые люди. Так одна пожилая женщи-

на, проходя мимо церковного двора, недобро смотрит в сторону

Церкви и всегда осеняет себя крестом.

Павел старается не появляться за стенами церковного двора

без надобности и этому же учит остальных апостолов.

Утверждать христианские принципы в нашем злом и развра-

щенном мире очень трудно, но возможно. Мир апостолов здесь,

в станице, удивителен и прекрасен. Несмотря на тяжелый труд,

который им приходиться выполнять ежедневно, здесь нет людей

счастливее, чем они. Они знают Бога, а Бог знает их.

Здесь четкий распорядок дня. Он иногда меняется (в зави-

симости от времени года и выполняемых работ), но чаще всего

такой: отбой в 10 часов вечера, подъем в 7 утра. Завтрак в 7-30,

а после завтрака до 9 часов – разбор Слова Божьего из Библии.

Общая молитва и работа – до 12 часов. Обед с 12 до 13 часов. За-

тем отдых до 14 часов и снова работа до вечера. Ужин в 19 часов.

Вечером – свободное время. По средам проходит общая служба

в Церкви, когда собираются помимо апостолов и прихожане. Они

совместно поют христианские песни, изучают Слово Божье, мо-

лятся и общаются. Воскресенье – особый день. Это день не толь-

ко отдыха, но и большого служения в Церкви.

Павел, как старший апостол, пастырь Церкви, несет бремя

не только своей паствы, но откликается также на нужды местных

Однажды вечером он поехал навестить пожилую женщину в

доме престарелых станицы Вёшенской. Анну Павловну туда от-

везли, а вернее, «сдали» сын с невесткой. Эту женщину сразу там

обрили. Другие старухи там были злые, они даже дрались между

собой. Но эта женщина, христианка по духу, оставалась в стороне

от злобы и ненависти, которые царили в доме престарелых. Па-

вел навещал её там три раза в неделю.

В этот вечер он принес ей суп с курицей, свежеиспеченный

хлеб и пирог с яблочным вареньем.

– Как Вы себя чувствуете? – спросил Павел.

Она посмотрела на него по-сестрински своими добрыми се-

Мимо церковного двора

Благорасположенное напоминовение [1] доброхотным читателям

Высокочтимые, благосклонные, предорогие и любезные соотечественники!

Сим издается в свет совершенно новым набором и тиснением мое утешно-занимательное и весьма глубокомысленное Жизнеописание, украшенное изрядными гравюрами на меди, изготовленными по моей инвенции [2], а также моего батьки, матки [3], Урселе и сына Симплиция, к чему понуждает меня дерзкий и поистине наглый перепечатник, который, уж не ведаю, по зависти ли себялюбивого сердца или, как мне скорее думается, по бесстыдному подстрекательству неких недоброхотов, вознамерился пренаглым образом вырвать из рук и совершенно незаконно присвоить себе высокопохвальные труды, издержки, прилежание и усердие моего господина издателя, употребленные на добропорядочное и благопристойное издание сего моего сочиненьица, ему одному только препорученного и переданного со всею проистекающею из сего прибылью. Такое бесчинное предприятие, когда я о нем уведомился, повергло меня в прежестокую опасную болезнь, от коей я и по сей день не оправился. Однако ж велел я возлюбленному моему сыну Симплицию составить вместо меня и разослать любезным моим соотечественникам, а также довести до слуха Юстиции трактатец, на титуле коего обозначено:

Надеюсь, что сие сочиненьице будет вам не докучливо, ибо в нем содержатся такие arcana [5], которые дают в руки превосходное средство сохранить свое добро в надежном покое и приятной безопасности. Меж тем пусть сие издание моей книги, на коем обозначено имя моего издателя, будет предпочтено всем прочим; ибо другие экземпляры, кои выпущены противною стороною, я, не будь я Симплициссимусом, не только не признаю своими произведениями, но и стану их всячески преследовать до последнего дыхания, и, где только ни увижу, велю пустить на обертку, и не премину послать образчик господину Перетырщику. Впрочем же, не могу также не уведомить, что мой издатель с великим прилежанием и издержками намедни выпустил в свет мой «Вечный неизменный Календарь», также многие другие презанимательные сочинения, как-то: «Черное и Белое, или Сатирический Пильграм», «Побродяжка Кураже», «Затейливый Шпрингинсфельд», «Целомудренный Иосиф и его верный слуга Музаи», приятная для чтения «Любовная гистория и жизнеописание Дитвальда и Амелинды» и еще «Двуглавый Ratio status» [6], за коими в будущем должна последовать, ежели я и сын мой Симплиций будем живы, небольшая ежегодная настольная книга или календарь в кварту, содержащий Continuatio, сиречь продолжение моих диковинных приключений, дабы оказать вам, любезные соотечественники, некоторое удовольствие. А буде объявится наглый и охочий до чужого добра мошенник, который вознамерится и сие перепечатывать и присваивать, то я учиню ему такую баню или отместку, что он до конца дней своих не забудет Симплициссимуса. И сие, прошу вас, господа соотечественники, где бы вы ни пребывали, не оставлять без внимания. Я же, напротив, служу вам, чем только могу и умею, и остаюсь

Встреча в церковном дворе

Художник: Ладо Тевдорадзе

Июльская жара даже на кошек действовала утомляюще. Две постоянные чернушки куда-то спрятались. В церковном дворе было пустынно. Мзия сидела под кустом акации в уголке двора, и ей лень было вставать. Заходила она сюда редко, но метко. Раньше не пропускала ни одного праздника, а теперь многое в душе высохло и стерлось в труху. От неофитских восторгов не осталось и следа. В церковь все же иногда тянуло. Нет, не на службу. Просто подойти к любимым иконам, с которыми было связана пара–тройка волнительных моментов, и высказать им наболевшее.

Многое в душе высохло и стерлось в труху. От неофитских восторгов не осталось и следа

Священников она обходила стороной, давно поставив на них жирный крест. Духовник ее умер лет 7 назад, а замены она ему не нашла. Вот и жила сама по себе, ощущая, что вокруг нечто вроде болотной жижи, в которой она дрейфует.

– У вас ручки нету? – раздалось под ухом.

Мзия посмотрела на источник шума. Перед ней стояла женщина в косынке, явно не их прихожанка. Свои по лицам ей были знакомы.

Покопалась в сумке и дала просимое.

– Я очень извиняюсь, а бумаги не найдется? – выстрелила просительница следующей фразой.

Дала и бумагу, прослушав пояснение:

– Хочу молебен заказать. Как раз отец Давид дежурный, – и добавила с восторгом: – Такой уж благодатный батюшка.

Мзия уставилась на собеседницу. Это она серьезно?

В голову бы ей не пришел такой эпитет применительно к совершенно посредственному священнику.

Да тут у них вообще это определение ни к кому из батюшек не подходит. Настоятель – бурчливый монах, который вечно ругает прихожан по поводу и без, дальше, по старшинству, тоже ничего особенного: что бубнят себе под нос – не разберешь, да и Исповеди принимают пятиминутные: «Признаешь себя виновным? Иди, причащайся». И где тут эта шустрая благодать нашла?

Шустрая тем временем быстро исчезла в церковном полумраке. Потом, спустя полчаса, вышла и без приглашения присела к Мзии рядом на скамейку. Светилась от радости:

– Хорошо-то как! Батюшка молебен отслужил. И я на свой внутренний вопрос ответ получила.

Мзия искоса посмотрела на соседку по скамейке. Неофитка, наверное. Восторги, молебны, ответы на вопросы. Плавали, знаем…

– Меня Таней зовут, – представилась восторженная, хоть ее, опять-таки, за язык никто не тянул.

Читать еще:  Арифметика и/или молитва. К вопросу об отношениях с бесконечностью

Мзия тоже представилась, чтоб не выглядеть букой.

– Я как раз в паломничество собралась. Хотела в Сванетию поехать. Но не знала, стоит или нет. Пошла к могиле отца Виталия (Сидоренко) и попросила: «Дай мне ответ. Может, блажь у меня, и неспасительно мне никуда ехать». И вот решила благодарственный молебен отслужить. Батюшка закончил читать, благословил меня и вдруг говорит:

«Были мы как-то с другом в Сванетии. До чего же там хорошо! У меня в жизни прямо новый этап в жизни начался!»

Вот и ответ на мой вопрос. Здорово, правда?

– Здорово, – согласилась Мзия. Перед внутренним взором моментально возник этот самый отец Давид. Говорит косноязычно, проповедь читает по бумажке. И характер оставляет желать лучшего. Мало ли кто что скажет. Тоже мне, выразитель высшей воли.

– А у меня вообще жизнь полна чудес! – продолжала Таня, поблескивая голубыми глазами, в уголках которых уже появились гусиные лапки морщинок.

«Странно, не девочка, а восторги зашкаливают», – анализировала Мзия.

– Вот, еще недавно у меня случай был, – Таня явно неслась на волне эмоций и не могла остановиться. – Вот, тут у другого батюшки – отца Теймураза – благословение взяла. Тоже собралась в Зестафони съездить, Хитону Божьей Матери поклониться. А денег в обрез. И ведь какая сила у него священнической молитвы! Вышла я из церкви, поймала первое попавшееся такси. Еще шофер какой-то странноватый попался. «Так и так, говорю, сколько возьмешь?» Он помялся и назвал треть цены. Почему? Зачем? Не говорит. Везет. А я точно и не знаю, куда ехать. Заметку в газете прочла про Хитон. Вот и загорелось мне там побывать.

Едем мы, а враг препоны чинит. Ни с того ни с сего колесо спустило. Остановились на полдороге. Я молюсь: «Господи, молитвами твоего иерея управь как-нибудь». И что ты думаешь? Пара машин проехала, а третья остановилась. Вышел оттуда парень, посочувствовал, вошел в положение и дал нам покрышку.

– А деньги, – говорит, – на карту скиньте.

Поехали дальше. Останавливались, спрашивали дорогу до музея у прохожих. Приехали к закрытию. Неужели, думаю, столько километров отмотали, и все напрасно. Опять молюсь: «Я ж по благословению. Господи, управь!»

Подошла я к сторожу, стала рассказывать, с какими приключениями мы ехали. А внутренне молюсь: «Умягчи, Господи, сердце раба Твоего». И вдруг сторож передо мной дверь открывает:

– Заходите! Только быстро, чтоб никто не видел. Рабочие часы уже кончились.

Смотрю, и водитель мой бежит:

Чем не чудо! Короче говоря, мы все успели удивительным образом. А все батюшкиными молитвами! – заключила Таня торжествующе.

Мзия молчала. Что тут скажешь? Чудо или поразительное стечение обстоятельств налицо

Мзия молчала. Что тут скажешь? Чудо или поразительное стечение обстоятельств налицо. А насчет «источника» молитв – сомнительно. Опять-таки, на ее, Мзиин, взгляд, данный батюшка еще примитивней первого, нимб голову не жмет, лучи святости глаза окружающих не слепят. Недавно аутиста причащать отказался. Дескать, по канону надо обязательно натощак. А ребенок реально не в себе. Вроде элементарная вещь, а батюшка не разбирается. При этом такие поразительные совпадения.

Таня и тут не утихла:

– Я за отцом лежачим смотрела. Опять же, попросила у местных батюшек святых молитв. И не почувствовала тяжести. Люди, когда родителей досматривают, сами в депрессию впадают, сиделок нанимают – и то никаких нервов не хватает. А я все успевала, и никаких жалоб на жизнь у меня не было. Господь такую благодать мне давал целых 2 года.

Мзию последнее сразило наповал:

– Вы сколько лет в Церкви?

– Лет 25 будет. А что?

– Даже не верится.

– А у вас разве не так?

– Да близко такого фейерверка нет. Раньше, на начальном этапе, было много похожего. А сейчас – увы.

Таня поохала и заторопилась домой.

У Мзии эта встреча оставила много вопросов. Вот почему так? У Тани этой – всё как по заказу, а у Мзии и близко не наблюдается. Батюшки и прочие составляющие – те же, а на выходе – ноль без палочки. В чем дело.

  • 1
  • 2
  • 3
  • 4
  • » .
  • 247

Санька соскочила с печи, задом ударила в забухшую дверь. За Санькой быстро слезли Яшка, Гаврилка и Артамошка: вдруг все захотели пить, – вскочили в темные сени вслед за облаком пара и дыма из прокисшей избы. Чуть голубоватый свет брезжил в окошечко сквозь снег. Студено. Обледенела кадка с водой, обледенел деревянный ковшик.

Чада прыгали с ноги на ногу, – все были босы, у Саньки голова повязана платком, Гаврилка и Артамошка в одних рубашках, до пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала мать из избы.

Мать стояла у печи. На шестке ярко загорелись лучины. Материно морщинистое лицо осветилось огнем. Страшнее всего блеснули из-под рваного плата исплаканные глаза, – как на иконе. Санька отчего-то забоялась, захлопнула дверь изо всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку и дала напиться братикам. Прошептала:

– Озябли? А то на двор сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе отец запрягал в сани. Падал тихий снежок, небо было снежное, на высоком тыну сидели галки, и здесь не так студено, как в сенях. На бате, Иване Артемиче, – так звала его мать, а люди и сам он себя на людях – Ивашкой, по прозвищу Бровкиным, – высокий колпак надвинут на сердитые брови. Рыжая борода не чесана с самого покрова… Рукавицы торчали за пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного низко лыком, лапти зло визжали по навозному снегу: у бати со сбруей не ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады он кричал на вороную лошаденку, такую же, как батя, коротконогую, с раздутым пузом:

– Балуй, нечистый дух!

Чада справили у крыльца малую надобность и жались на обледенелом пороге, хотя мороз и прохватывал. Артамошка, самый маленький, едва выговорил:

– Ничаво, на печке отогреемся…

Иван Артемич запряг и стал поить коня из бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, уж попью вдоволь»… Батя надел рукавицы, взял из саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите в избу, я вас! – крикнул он чадам. Упал боком на сани и, раскатившись за воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких елей на усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись в темную избу, полезли на печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, сухой дым, уходил в волоковое окошечко над дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор все-таки был зажиточный – конь, корова, четыре курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца в воду, шипели угольки лучины. Санька натянула на себя, на братиков бараний тулуп и под тулупом опять начала шептать про разные страсти: про тех, не будь помянуты, кто по ночам шуршит в подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, вот напужалась… У порога – сор, а на сору – веник… Я гляжу с печки, – с нами крестная сила! Из-под веника – лохматый, с кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись под тулупом маленькие.

Чуть проторенная дорога вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, сын Волков, в позапрошлом году был поверстан в отвод от отца, московского служилого дворянина. Поместный приказ поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, и при них крестьян приписано тридцать семь душ с семьями.

Василий поставил усадьбу, да протратился, половину земли пришлось заложить в монастыре. Монахи дали денег под большой рост – двадцать копеечек с рубля. А надо было по верстке быть на государевой службе на коне добром, в панцире, с саблею, с пищалью и вести с собой ратников, троих мужиков, на конях же, в тегилеях, в саблях, в саадаках… Едва-едва на монастырские деньги поднял он такое вооружение. А жить самому? А дворню прокормить? А рост плати монахам?

Царская казна пощады не знает. Что ни год – новый наказ, новые деньги – кормовые, дорожные, дани и оброки. Себе много ли перепадет? И все спрашивают с помещика – почему ленив выколачивать оброк. А с мужика больше одной шкуры не сдерешь. Истощало государство при покойном царе Алексее Михайловиче от войн, от смут и бунтов. Как погулял по земле вор анафема Стенька Разин, – крестьяне забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят зубы по-волчьи. От тягот бегут на Дон, – откуда их ни грамотой, ни саблей не добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, весь покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув к стволам, на проезжего глядели пушистохвостые белки, – гибель в лесах была этой белки. Иван Артемич лежал в санях и думал, – мужику одно только и оставалось: думать…

Читать еще:  ПОЖАРЫ ГЛАЗАМИ СОТРУДНИКОВ "ФОМЫ"

«Ну, ладно… Того подай, этого подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – разве ее напитаешь? От работы не бегаем, терпим. А в Москве бояре в золотых возках стали ездить. Подай ему и на возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, что тебе надо, но не озорничай… А это, ребята, две шкуры драть – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, и там дьяк, али подьячий, али целовальник сидит, пишет… А мужик один… Ох, ребята, лучше я убегу, зверь меня в лесу заломает, смерть скорее, чем это озорство… Так вы долго на нас не прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, и не так. Из леса на дорогу выехал, стоя в санях на коленках, Цыган (по прозвищу), волковский же крестьянин, черный, с проседью, мужик. Лет пятнадцать он был в бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: вернуть помещикам всех беглых без срока давности. Цыгана взяли под Воронежем, где он крестьянствовал, и вернули Волкову-старшему. Он опять было навострил лапти, – поймали, и велено было Цыгана бить кнутом без пощады и держать в тюрьме, – на усадьбе же у Волкова, – а как кожа подживет, вынув, в другой ряд бить его кнутом же без пощады и опять кинуть в тюрьму, чтобы ему, плуту, вору, впредь бегать было неповадно. Цыган только тем и выручился, что его отписали на Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану и пересел в его сани.

Мимо церковного двора

Прихрамовая территория: область сакрального или пространство обыденного?

Признаюсь, поводом для написания этой статьи стала фотография, выложенная в одной из социальных сетей: несколько пар подростков кружились в танце на небольшой площадке под открытым небом. В комментарии к фото пояснялось, что это старшеклассники одной православной гимназии репетируют перед выпускным вечером. Сама по себе сцена вызывала самые положительные эмоции, даже располагала к сентиментальности. В самом деле − найди еще современного школьника, танцующего на выпускном вальс, как в старые добрые времена.

Все бы хорошо, если бы не одно «но»: кружились юные пары у стен храма, прямо за алтарем. Не думаю, что место это было выбрано без разрешения старших, учителей. По логике вещей, эти старшие в православной гимназии – люди не просто с педагогическим образованием, но и более-менее сведущие в церковной жизни. Удивительно, но, по-видимому, никто из этих взрослых людей, призванных сеять разумное и доброе в контексте вечного, похоже, совсем не задумался: правильно ли устраивать танцы вблизи церковного алтаря?

По традиции на Руси пространство за алтарем отводилось, да и сейчас отводится для захоронений самых уважаемых членов церковной общины − клириков храма, ктиторов и наиболее выдающихся прихожан. В ряде московских храмов за алтарной стеной погребены местночтимые подвижники веры и благочестия, нередко − монашествующие, в трудные годы советской власти несшие свое послушание на приходах. Очевидно, что хоронили их там не из-за нехватки земли, удобства доступа или еще каких-то практических соображений, а именно воздавая честь духовному подвигу этих людей, считая их наиболее достойными телесными останками пребывать в особой близости к месту, где совершается Бескровная Жертва.

К слову, мой приходской храм, история которого насчитывает более двух столетий, является кладбищенским. Кладбище – бывшее сельское, было некогда очень и очень обширным, ибо до момента включения села в черту растущей Москвы проблем с землей для новых захоронений не возникало. Так вот, около десятка священнослужителей, служивших здесь в разные годы в XIX-XX столетиях, захоронены именно за алтарем. Около двадцати лет назад наши прихожане проводили в последний путь любимого всеми приходского старосту Ивана Михайловича Соколова. Погребение за алтарем явилось зримым воздаянием этому чудесному, добрейшей души человеку, скромному церковному труженику за его многолетнее служение.

В сущности, все пространство внутри церковной ограды является, если так можно выразиться зримой земной территорией Бога, а не просто средоточием некоторого количества зданий и сооружений своеобразной архитектуры. И пребывание здесь естественным образом налагает определенные ограничения на поведение каждого человека. По логике вещей, всего того, что нельзя делать в храме, не стоит делать и около него.

Если обратиться к отечественной истории, то из мемуаров и воспоминаний, особенно принадлежащих перу иностранцев, как правило, иноверцев и посему людей по отношению к русской церковной жизни весьма предвзятых, можно извлечь весьма красноречивые свидетельства того, как наши предки вели себя, оказываясь вблизи храма. Один из западных мемуаристов XVI века, ехавший по России в сопровождении высокопоставленных чинов царского двора, сообщает: «сопровождавшие меня никогда не проезжали мимо какой-нибудь обители, или церкви, или другого религиозного предмета, каковые встречаются весьма часто путешественникам, без того, чтобы не слезть с коней, либо не выйти из своих саней причем они осенялись троекратно крестным знамением и наклонялись почти до земли». Заметьте, люди, которые ехали по государевой надобности, не терпящей особых задержек, тем не менее, находили правильным и естественным особым образом внешне выражать свое благоговение и уважение не просто к какому-либо священному предмету или реликвии внутри храма, а к самому месту, где этот храм стоит.

Утрата представления о сакральности околохрамового пространства, кажется, началась в советское время, когда действующих церквей было мало, а трепетное отношение к святыне из народа вытравлялось. Вспомним, если в первые годы советской власти те, кто участвовал в закрытии и разорении церквей, как правило, становились изгоями в сельской общине и даже в собственной семье, то в 70-е-80-е XX века заброшенные деревенские храмы нередко становились пристанищем молодежи, без стеснения гадившей в святом месте. И эту молодежь уже никто особо не одергивал. Если раньше взять нечто принадлежащее церкви почиталось делом немыслимым, святотатством, то даже в начале 90-х годов использование в личных целях «плохо лежащего» кирпича разрушающихся церковных строений в глубинке было явлением почти обыденным.

Дети и внуки людей, жизнь которых прошла в этих духовно непростых условиях, вынуждены заново открывать для себя простые истины, которые для их прапрадедов были очевидными. Очевидным же для верующих людей даже начала двадцатого столетия было то, что на всем связанном с богослужением лежит незримый отпечаток иного, нездешнего мира. Причастность к великой тайне преложения хлеба и вина в плоть и кровь Христову делает и предметы богослужебного обихода, и сам храм как место совершения великого и спасительного Таинства Евхаристии, чем-то особым, требующим особого к себе отношения.

В случае нашего прихода околохрамовое пространство от самых церковных стен до ограды практически представляет собой некрополь, а любого, даже самого безудержного и легкомысленного человека вид могил, как правило, отрезвляет, никаких вольностей здесь себе никто не позволяет. И, разумеется, танцы на кладбище устраивать никому в голову не придет. Но хотелось бы все же, чтобы околохрамовое пространство ограждалось от неподобающих действий не присутствием каких-либо сбавляющих веселости внешних атрибутов, а просто осознанием того, где именно человек находится.

И, возвращаясь к любимой теме. То, что взрослые должны понимать самостоятельно, детям необходимо прививать и разъяснять. К сожалению, в современном процессе религиозного воспитания благоговению они учатся, кажется, в последнюю очередь.

Сколько раз с болью в сердце приходилось видеть и слышать, как во время богослужений, в том числе самых главных дней Страстной седмицы, дети, предоставленные сами себе, с криками и громким смехом резво носятся вокруг церковного здания. Родители при этом молятся внутри, хотя вряд ли совсем не слышат веселых криков собственных отпрысков. Получается, они не ощущают никакого диссонанса между временем, местом и поведением своих детей? Не раз на моих глазах в храмовые ворота, через которые только что смиренно, троекратно кланяясь и осеняя себя крестным знамением, входили прихожане, лихо и без малейшего сомнения на большой скорости заруливали малыши и подростки на велосипедах и самокатах. В иных случаях родители шли за ними следом или уже находились в церковном дворе, но ни одного слова, ни одного замечания по поводу неблагоговейного поведения детей я от них так ни разу не слышала. Стоит ли удивляться, тому, что в итоге юные прихожане отлично знают, «от чего помогает» святая Матрона, хорошо разбираются, как ставить свечи, лобызать иконы и мощи, но в целом воспринимают храм как просто здание, а территорию внутри церковной ограды − как просто пространство. А если так, то почему бы здесь не бегать, не играть и не танцевать, в конце концов?

Людям, особенно юным, в вопросах духовного воспитания очень важен правильный пример. Подавать его – обязанность взрослых членов Церкви, и мы несем ответственность за это.

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector