0 просмотров
Рейтинг статьи
1 звезда2 звезды3 звезды4 звезды5 звезд
Загрузка...

Победа над смертью; жить глубже

Победа над смертью — жить глубже. Митрополит Антоний Сурожский (+Аудио)

У меня отношение к смерти своеобразное, и мне хочется объяснить, почему я к смерти отношусь не только спокойно, но с желанием, с надеждой, с тоской по ней.

Мое первое яркое впечатление о смерти — разговор с моим отцом, который мне как-то сказал: «Ты должен так прожить, чтобы научиться ожидать свою смерть так, как жених ожидает свою невесту: ждать ее, жаждать по ней, ликовать заранее об этой встрече, и встретить ее благоговейно, ласково”. Второе впечатление (конечно, не сразу, а много спустя) — смерть моего отца. Он скончался внезапно.

Я пришел к нему, в бедную комнатушку на верхушке французского дома, где была кровать, стол, табуретка и несколько книг. Я вошел в его комнату, закрыл дверь и стал. И меня обдала такая тишина, такая глубина тишины, что я, помню, воскликнул вслух: «И люди говорят, что существует смерть. Какая это ложь!”.

Потому что эта комната была преисполнена жизнью, причем такой полнотой жизни, какой вне ее, на улице, на дворе я никогда не встречал. Вот почему у меня такое отношение к смерти и почему я с такой силой переживаю слова апостола Павла: Для меня жизнь — Христос, смерть —приобретение, потому что пока я живу в плоти, я отделен от Христа…

Но апостол прибавляет дальше слова, которые меня тоже очень поразили. Цитата не точна, но вот что он говорит: он всецело хочет умереть и соединиться со Христом, но прибавляет: «Однако, для вас нужно, чтобы я остался в живых, и я буду продолжать жить”. Это последняя жертва, которую он может принести: все, к чему он стремится, на что он надеется, чего он делает, он готов отложить, потому что он нужен другим.

Андрей Блум (будущий митрополит Антоний Сурожский)

Смерть я видел очень много. Я пятнадцать лет работал врачом, из которых пять лет на войне или во французском Сопротивлении. После этого я сорок шесть лет прожил священником и хоронил постепенно целое поколение нашей ранней эмиграции; так что смерть я видел много. И меня поразило, что русские умирают спокойно; западные люди чаще со страхом. Русские верят в жизнь, уходят в жизнь. И вот это одна из вещей, которые каждый священник и каждый человек должен повторять себе и другим: надо готовиться не к смерти, надо готовиться к вечной жизни.

О смерти мы ничего не знаем. Мы не знаем, чтó происходит с нами в момент умирания, но хотя бы зачаточно знаем, что такое вечная жизнь. Каждый из нас знает на опыте, что бывают какие-то мгновения, когда он живет уже не во времени, а такой полнотой жизни, таким ликованием, которое принадлежит не просто земле. Поэтому первое, чему мы должны учить себя и других, это готовиться не к смерти, а к жизни. А если говорить о смерти, то говорить о ней только как о двери, которая широко распахнется и нам даст войти в вечную жизнь.

Но умирать все-таки не просто. Что бы мы ни думали о смерти, о вечной жизни, мы не знаем ничего о самой смерти, об умирании. Я вам хочу дать один пример моего опыта во время войны.

Я был младшим хирургом в прифронтовом госпитале. У нас умирал молодой солдатик лет двадцати пяти, моих лет. Я пришел к нему вечером, сел рядом и говорю: «Ну, как ты себя чувствуешь?” Он посмотрел на меня и ответил: «Я сегодня ночью умру”. – «А тебе страшно умирать?” — «Умирать не страшно, но мне больно расставаться со всем тем, что я люблю: с молодой женой, с деревней, с родителями; а одно действительно страшно: умереть в одиночестве”. Я говорю: «Ты не умрешь в одиночестве”. — «То есть как?” — «Я с тобой останусь”. — «Вы не можете всю ночь просидеть со мной…” Я ответил: «Конечно, могу!”

Он подумал и сказал: «Если даже вы и просидите со мной, в какой-то момент я этого больше сознавать не буду, и тогда уйду в темноту и умру один”. Я говорю: «Нет, вовсе не так. Я сяду рядом с тобой, и мы будем разговаривать. Ты мне будешь рассказывать все, что захочешь: о деревне, о семье, о детстве, о жене, обо всем, что у тебя в памяти, на душе, что ты любишь. Я тебя буду держать за руку. Постепенно тебе станет утомительно говорить, тогда я стану говорить больше, чем ты. А потом я увижу, что ты начинаешь дремать, и тогда буду говорить тише. Ты закроешь глаза, я перестану говорить, но буду тебя держать за руку, и ты периодически будешь жать мне руку, знать, что я тут. Постепенно твоя рука, хотя будет чувствовать мою руку, больше не сможет ее пожимать, я сам начну жать твою руку. И в какой-то момент тебя среди нас больше не будет, но ты уйдешь не один. Мы весь путь совершим вместе”.

И так час за часом мы провели эту ночь. В какой-то момент он действительно перестал сжимать мою руку, я начал его руку пожимать, чтобы он знал, что я тут. Потом его рука начала холодеть, потом она раскрылась, и его больше с нами не было. И это очень важный момент; очень важно, чтобы человек не был один, когда уходит в вечность.

Митрополит Антоний Сурожский

Но бывает и по-другому. Иногда человек болеет долго, и если он тогда окружен любовью, заботой — умирать легко, хотя больно (я об этом тоже скажу). Но очень страшно, когда человек окружен людьми, которые только и ждут, как бы он умер: мол, пока он болеет, мы пленники его болезни, мы не можем отойти от его койки не можем вернуться к своей жизни, не можем радоваться своим радостям; он, как темная туча, висит над нами; как бы он умер поскорее… И умирающий это чувствует.

Это может длиться месяцами. Родные приходят и холодно спрашивают: «Ну как тебе? ничего? тебе что-нибудь нужно? ничего не нужно? ладно; ты знаешь, у меня свои дела, я еще вернусь к тебе”. И даже если голос не звучит жестоко, человек знает, что его посетили, только потому что надо было посетить, но что его смерти ждут с нетерпением.

А иногда бывает иначе. Человек умирает, умирает долго, но он любим, он дорог; и сам тоже готов пожертвовать счастьем пребывания с любимым человеком, потому что это может дать радость или помощь кому-то другому. Я позволю себе сейчас сказать нечто личное о себе.

Моя мать в течение трех лет умирала от рака; я за ней ходил. Мы были очень близки, дороги друг другу. Но у меня была своя работа, — я был единственным священником лондонского прихода, и кроме того раз в месяц должен был ездить в Париж на собрания Епархиального совета. У меня не было денег позвонить по телефону, поэтому я возвращался, думая: найду я мать живой или нет. Она была жива, — какая радость! какая встреча! .. Постепенно она стала угасать. Бывали моменты, когда она позвонит в звонок, я приду, и она мне скажет: «Мне тоскливо без тебя, побудем вместе”.

А бывали моменты, когда мне самому было невмоготу. Я поднимался к ней, оставляя свои дела, и говорил: «Мне больно без тебя”. И она меня утешала о своем умирании и своей смерти. И так постепенно мы вместе уходили в вечность, потому что когда она умерла, она с собой унесла всю мою любовь к ней, все то, что между нами было. А было между нами так много!

Мы прожили почти всю жизнь вместе, только первые годы эмиграции жили врозь, потому что негде было жить вместе. Но потом мы жили вместе, и она меня знала глубоко. И как-то она мне сказала: «Как странно: чем больше я тебя знаю, тем меньше я могла бы о тебе сказать, потому что каждое слово, которое я о тебе сказала бы, надо было бы исправлять какими-нибудь дополнительными чертами”. Да, мы дошли до момента, когда знали друг друга так глубоко, что сказать друг о друге ничего не могли, а приобщиться к жизни, к умиранию и к смерти — могли.

И вот мы должны помнить, что каждый умирающий в таком положении, когда какая бы то ни была черствость, безразличие или желание «наконец бы это кончилось” — невыносимы. Человек это чувствует, знает, и мы должны научиться преодолевать в себе все темные, мрачные, скверные чувства и, забывая о себе, глубоко задумываться, вглядываться, вживаться в другого человека. И тогда смерть делается победой: О смерть, где твое жало?! О смерть, где твоя победа? Воскрес Христос, и мертвецов ни один во гробе…

Я хочу сказать еще нечто о смерти, потому что то, что я уже сказал, очень лично. Смерть нас окружает все время, смерть — это судьба всего человечества. Сейчас идут войны, умирают люди в ужасном страдании, и мы должны научиться быть спокойными по отношению к собственной смерти, потому что мы в ней видим жизнь, зарождающуюся вечную жизнь. Победа над смертью, над страхом смерти заключается в том, чтобы жить глубже и глубже вечностью и других приобщать к этой полноте жизни.

митрополит Сурожский Антоний

Но перед смертью бывают другие моменты. Мы не сразу умираем, не просто телесно вымираем. Бывают очень странные явления. Мне вспоминается одна наша старушка, такая Мария Андреевна, замечательное маленькое существо, которая как-то ко мне пришла и говорит: «Отец Антоний, я не знаю, что с собой делать: я больше спать не могу. В течение всей ночи в моей памяти поднимаются образы моего прошлого, но не светлые, а только темные, дурные, мучающие меня образы. Я обратилась к доктору, просила дать мне какое-нибудь снотворное, но снотворное не снимает это марево. Когда я принимаю снотворное, я больше не в силах как бы отделить от себя эти образы, они делаются бредом, и мне еще хуже. Что мне делать?”

Я ей тогда сказал: «Мария Андреевна, знаете, я в перевоплощение не верю, но верю, что нам дано от Бога пережить нашу жизнь не раз, — не в том смысле, что вы умрете и снова вернетесь к жизни, а в том, чтó сейчас с вами происходит. Когда вы были молоды, вы, в узких пределах своего понимания, порой поступали нехорошо; и словом, и мыслью, и действием порочили себя и других. Потом вы это забыли и в разном возрасте продолжали в меру своего понимания поступать подобно, опять-таки, себя унижать, осквернять, порочить.

Теперь, когда у вас больше нет сил сопротивляться воспоминаниям, они всплывают, и каждый раз, всплывая, как бы говорят вам: Мария Андреевна, теперь что тебе за восемьдесят лет, почти девяносто — если бы ты оказалась в том же положении, которое тебе сейчас вспоминается, когда тебе было двадцать, тридцать, сорок, пятьдесят лет, ты поступила бы так, как поступила тогда.

Если вы можете глубоко вглядеться в то, что было тогда, в свое состояние, в события, в людей и сказать: нет, теперь, со своим опытом жизни, я ни за что не могла бы сказать это убийственное слово, не могла бы так поступить, как я поступила! — если вы можете это сказать всем своим существом: и мыслью, и сердцем, и волей, и плотью своей, — это от вас отойдет. Но будут приходить другие, еще и еще другие образы. И каждый раз, когда будет приходить образ, перед вами Бог будет ставить вопрос: это твой прошлый грех или это все еще твой теперешний грех? Потому что если вы когда-то возненавидели какого-нибудь человека и не простили ему, не примирились с ним, то тогдашний грех — ваша теперешняя греховность; она от вас не отошла и не отойдет, пока вы не покаетесь”.

В этом же роде могу дать и другой пример. Меня вызвала однажды семья одной нашей ветхой старушки, светлой-пресветлой женщины. Она явно должна была умереть в тот же день. Она поисповедалась, и напоследок я ее спросил: «А скажите, Наташа, вы всем и все простили или у вас какая-то заноза еще есть в душе?”. Она ответила: «Всем я простила, кроме своего зятя; ему не прощу никогда!”.

Я сказал на это: «В таком случае я не дам вам разрешительной молитвы и не причащу Святых Таин; вы уйдете на суд Божий и будете отвечать перед Богом за свои слова”. Она говорит: «Ведь я сегодня умру!”. — «Да, вы умрете без разрешительной молитвы и без причащения, если не покаетесь и не примиритесь. Я вернусь через час” — и ушел.

Когда через час я вернулся, она меня встретила сияющим взором и говорит: «Как вы были правы! Я позвонила своему зятю, мы объяснились, примирились, он сейчас едет ко мне, и я надеюсь, до смерти мы друг друга поцелуем, и я войду в вечность примиренная со всеми”.

Что происходит с душой после смерти?

Как отвечал на этот вопрос митрополит Антоний Сурожский.

Традиционно считается, что на три дня душа умершего задерживается возле тела и может побывать везде, где жил этот человек, собрать все воспоминания, все, чем была земная жизнь в его памяти, чтобы, когда наступит суд, человек предстал на него всей своей жизнью. Затем — это опять-таки традиция, этого нет в Писании — на третий день душа впервые предстает перед Христом, получает благословение и до девятого дня может увидеть блаженство святых, после чего во второй раз она переносится, чтобы снова поклониться Богу. Затем до сорокового дня душа оказывается перед лицом того, что значит потерять Бога, предать Его, предать людей, иными словами, стать грешником и не раскаяться. И в ней откликаются одновременно оба зрелища — состояния и судьбы святых и участи нераскаянных грешников, потому что в каждом из нас частично присутствует и то, и другое. И только тогда душа окончательно предстает перед судом Божиим, чтобы было определено — я бы сказал так — ее временное положение до Страшного суда. И это временное положение опять-таки не статичное, потому что ничто не статично, — это постоянное движение к Богу, в котором важна и роль тех, кто остался на земле — как вы знаете, мы молимся за умерших.

Очень часто протестанты спрашивают нас: «Какой толк в молитве за усопшего? Он умер, он больше никак не может повлиять на свою судьбу. Вы хотите сказать, что вы встаете перед Богом и обращаетесь к Нему так: „Господи, Ты знаешь, что Джон не образец для подражания, он был свиньей, но он был моим другом. А разве мы с Тобой не друзья? И если Ты мой друг и он мой друг, не мог бы Ты быть милостивым к нему? Он наверняка застрял в аду, но, может, Ты вытащишь его оттуда, хотя бы устроишь ему каникулы?“» Часто протестанты именно так понимают нашу молитву за усопших. Не так грубо, как я выразился, но примерно в таком духе.

Читать еще:  Личные отношения с Богом. Как их построить?

Но я думаю вот что: как вы знаете, во время заупокойной службы или панихиды мы стоим со свечами. Какой смысл в это вкладывается? Для меня это означает две вещи. Мы стоим со свечами точно так же, как в ночь перед празднованием Воскресения, на Пасху, когда провозглашаем победу жизни, приход Света, присутствие Бога посреди нас и Его воскресение. Но я также верю — а в символах каждый может усмотреть что-то свое, — что мы стоим с этими свечами перед Богом и говорим Ему: «Этот человек был, как и все мы, грешным. У него были взлеты и падения, где-то он был злым, а где-то — прекрасным. Но, послушай, в моей жизни он был светом, его жизнь, его присутствие побудило меня любить. А любовь — это свет, любовь — это вечная жизнь. Посмотри: он вселил в меня любовь, он побудил меня творить добро, он сделал меня верующим. И этой свечой я свидетельствую перед Тобой о том, что этот человек принес свет в полумрак или во тьму этого мира, по крайней мере для меня». И каждый своей свечой молчаливо говорит о том же.

И тогда может ли кто-то сказать, что это не отразится на посмертной судьбе человека? Он прожил жизнь, и люди вокруг него вдохновились, просветились, получили помощь, изменили свою жизнь к лучшему благодаря тому, что этот человек жил. То есть в этих людях есть частичка добра, которая принадлежит усопшему. И это то, что мы приносим Богу как свидетельство, говоря: «Господи, он жил не напрасно. Посмотри, что он сделал. Пусть все это зачтется как его жизнь».

Как из посеянного семени получается пшеничный колос — семя было одно, а зерен в колосе много,— так же и плоды человеческой жизни могут умножаться. И я верю, что жизнь каждого из нас вплоть до Страшного суда будет — от одного к другому — отражаться на посмертной судьбе каждого: тех, кто был до нас, и тех, кто будет после.

Если говорить более приземленно, то у русского писателя Крылова есть басня («Сочинитель и разбойник» — прим. ред.), где рассказывается о двух людях, которые жили плохо, попали в ад и варятся в двух соседних котлах. Один из них совершил убийство, а другой писал пошлые романы. И вот под котлом убийцы огонь через какое-то время потух — а под котлом писателя он разгорался все сильнее и сильнее. И писатель, глядя на это, страшно возмутился: «О чем вы только думаете? Этот человек совершил убийство, и он уже отдыхает, я же всего лишь писал романы, а вы все время добавляете жару, и котел нагревается еще сильнее!» И дежурный черт на это ему отвечает: «Да, но, знаете, этот человек убил в порыве гнева, и вообще — он был вреден, только пока жил. Что же до вас — каждый раз, когда кто-то покупает ваши романы, мы подкладываем дров, потому что вы продолжаете приносить в мир зло». Я думаю, в этой истории есть доля правды.

— То есть мытарства — это неизбежность…

— Позвольте заметить: я по меньшей мере дважды сказал, что есть традиционное представление, но на самом деле никто не обязан считать, что именно так все происходит, как никто не обязан верить в видение Феодоры о «таможенных проверках», которые человек проходит до Страшного суда и во время которых душу судят за тот или иной грех. Однако во что я действительно верю и что мне из некоторого опыта кажется вполне реальным — это то, что после смерти человек не просто уходит в полное небытие. В течение нескольких дней сохраняется его присутствие. И я верю, что душе позволено оставаться возле тела, посещать места прошлого, собирать все воспоминания, однако это не означает, что эта душа не оказывается перед лицом Божественного присутствия, потому что не может быть так, что Бог в одном месте, а душа — в другом.

Митрополит Антоний Сурожский
Текст — отрывок из книги «Бога нельзя выдумать. Беседы с подростками о Христе и Церкви»

«В каждом из нас он видел образ Христа»

C 17 по 19 сентября в Доме Русского зарубежья прошла традиционная, восьмая по счету, конференция, посвященная наследию митрополита Антония Сурожского. В этот раз тема конференции звучала так: «Кризис: суд или открывающиеся возможности?». Среди выступающих были известные священнослужители, ученые, публицисты, а также те, кто лично знал владыку Антония и общался с ним. Корреспондент портала Православие.Ru записал наиболее интересные фрагменты выступлений, посвященные приснопоминаемому Сурожскому митрополиту.

Митрополит Антоний Сурожский

Протоиерей Христофор Хилл:

– Владыка Антоний ценил свободу, уважал ее, оберегал. Владыка и сам был свободен, и эта свобода проявлялась прежде всего в духовной жизни, он не был обременен чем-либо земным. У владыки было уникальное качество: он легко находил общий язык с каждым человеком. В момент общения собеседник становился для него целым миром, всей вселенной. Мало кто из нас может так общаться с другими людьми, ведь у каждого из нас масса своих мыслей и забот, которые не позволяют нам быть полностью свободными. Для владыки Антония приходящий к нему человек всегда был самым родным и дорогим, и все его внимание было посвящено только собеседнику.

Я заметил, что владыка не носит привычные для архиерея роскошные облачения

Владыка был всегда собран и сосредоточен, он молился, видел в человеке образ Божий. Он был скромен в быту, не любил пышности и роскоши. Я помню, как однажды я алтарничал на его службе в Успенском лондонском соборе и заметил, что он не носит привычные для архиерея роскошные облачения – вместо саккоса на нем был обычный диаконский стихарь, а митра была сделана из папье-маше и пластмассовых бусинок.

Джиллиан Кроу:

– Общаясь с владыкой Антонием, я чувствовала его веру и поддержку и была уверена в правильности всего, что он говорит. Он всегда отвечал на вопросы мудрыми советами. Через него я чувствовал любовь и заботу Бога по отношению к людям.

Однажды он сказал мне в шутку, что Православие начинается с ног, когда ты учишься стоять на долгих службах, потом доходит до желудка, когда ты начинаешь поститься, а затем достигает и сердца. После чего владыка с улыбкой добавил: «А у некоторых людей и до головы доходит».

Приход владыки Антония был весьма многонациональный, и он всегда говорил, что все мы должны быть едины, – и сам создавал такую атмосферу. Владыка всегда говорил о красоте Православия: о том, как прекрасны храмы, иконы, богословие, богослужение, все Божии творения. Но прежде всего владыка видел красоту в людях и всех нас учил этому видению. Несмотря на все наши недостатки и промахи, он видел в каждом из нас образ Христа.

Вот уже более 20 лет владыки нет с нами, но нам важно передавать друг другу его понимание и видение, память о нем.

Фредерика де Грааф:

– Личность владыки Антония, его книги, его мышление говорят нам о внутренней свободе человека, примером чего был он сам. Он говорил, что всегда нужно быть со Христом, нужно молиться, зная о том, что Христос жив и слышит нас, и только тогда у нас будет уверенность, не будет страха и перед трудностями, и перед самой смертью. В этом случае и не будет кризиса, о котором мы сегодня говорим. На мой взгляд, беда заключается в том, что для большинства людей Воскресение Христа не является реальностью… Это настоящая беда.

Беда заключается в том, что для большинства людей Воскресение Христа не является реальностью

Мне кажется, что наша общая основная проблема заключается в том, что мы живем вне себя. Мы полностью погрузили себя в цифровой мир, в гаджеты. Никто не видит происходящего перед собой. Мы боимся заглянуть внутрь себя. Часто владыка с болью говорил, что современный человек не желает знать Бога, общаться с Ним, идти к Нему навстречу. И это настоящая катастрофа… И не только молодежь стоит перед лицом этой проблемы. Не нужно бояться! Нужно верить, нужно обращаться ко Христу. Владыка говорил, что одним сиянием глаз можно показать веру, живую веру во Христа.

Келси Чешир:

– Владыка Антоний был глубоко убежден, что кризис и страдания могут открыть нам такие вещи, которые мы бы иначе и не увидели, и дать рождение новой жизни, если мы, конечно, мужественно приняли эти трудности. Владыка всегда говорил, что необходимо преодолевать боль, выносить ее с терпением и мужеством до самого конца, рассматривать ее как упражнение для роста; научиться справляться с маленькими трудностями, чтобы потом переносить испытания более сложные.

Любить сложнее, чем выносить страдания, ведь любовь предполагает добровольное действие, а страдания пассивны

На лице владыке Антония в момент трудностей можно было видеть мужество, сосредоточенность, волю, которая была настолько сильной, что даже пугала. Но в то же время на его лице отражалась и боль, о которой владыка говорил, что будет выносить ее во всей полноте, во всей чистоте, во всей остроте, что он позволит этой боли перепахать его до самых глубин, но не даст ей запятнать свою душу ненавистью и темнотой.

Также владыка говорил, что без любви страдания ничего не значат, а любить гораздо сложнее, чем выносить страдания, ведь любовь всегда предполагает добровольное действие, в отличие от страданий, которые пассивны. На долю владыки выпало много страданий, но всегда было совершенно очевидно, что, какой бы ни была трагедия, любовь воссияет. И с любовью владыка относился к каждому человеку.

Митрополит Сурожский Антоний о поминовении усопших

Автор: митрополит Сурожский Антоний

Многих смущает мысль о молитве за умерших; они недоумевают, в чем цель этой молитвы, чего мы надеемся достичь ею. Может ли участь умерших измениться оттого, что за них молятся, может ли молитва убедить Бога быть несправедливым и даровать им то, чего они не заслужили?

Если вы верите, что молитвы за живых помогают им, почему вы не считаете возможным молиться и за умерших? Жизнь едина, ибо, как говорит евангелист Лука, «Бог… не есть Бог мертвых, но живых» (Лк.20:38). Смерть – это не конец, но определенная стадия в человеческой судьбе, и судьба эта не застывает, как камень, в момент смерти. Любовь, которую выражают наши молитвы, не может быть напрасной; если любовь имеет власть на земле, но не имеет власти после смерти, это трагически противоречит слову Писания о том, что «крепка, как смерть, любовь»(Песн.8:6), и опыту Церкви, который свидетельствует, что любовь сильнее смерти, ибо Христос победил смерть в Своей любви к человеческому роду. Неверно думать, что связь человека с жизнью на земле оканчивается в момент его смерти. В течение свой жизни человек сеет семена. Семена эти прорастают в душах других людей, влияют на их судьбу, и плод, родившийся из этих семян, поистине принадлежит не только тем, кто принес его, но и тем, кто сеял. Написанные или произнесенные слова, изменяющие жизнь человека или судьбы человечества – слова проповедников, философов, поэтов или политических деятелей, – остаются на ответственности тех, кому они принадлежат, ответственности как за дурные, так и за хорошие последствия. Участь этих людей неминуемо зависит от того, какое влияние они оказывают на тех, кто живет после них.

Влияние жизни каждого человека продолжается до Страшного суда, и вечная, окончательная участь человека определяется не только тем кратким временем, которое он прожил на земле, но также и результатами его жизни, ее добрыми или плохими последствиями. Те, кто, как плодородная земля, принял посеянное семя, могут оказать влияние на участь ушедших, молитвенно прося Бога благословить человека, преобразившего, изменившего их жизнь, давшего смысл их существованию. Обращаясь к Богу в акте непрекращающейся любви, верности и благодарности, они вступают в то вечное Царство, для которого нет границ времени, и могут влиять на участь и состояние ушедшего. Не несправедливости просим мы у Бога; мы молим Его не просто простить человека, несмотря на все, что он сделал дурного, но благословить его за то благо, что он сделал, о чем свидетельствуют другие жизни.

Наша молитва – это акт благодарности и любви постольку, поскольку наша жизнь есть продолжение чего-то, чем жил тот человек. Мы не просим Бога быть несправедливым и не воображаем, что у нас больше сострадания и любви, чем у Него; мы не просим Его быть более милосердным, чем Он был бы без нашей просьбы, но мы приносим на суд Божий новое свидетельство и молим, чтобы это свидетельство было принято и благословение Божие обильно низошло на того, кто так много значил в нашей жизни. И это важно понять: цель такой молитвы – не убедить Бога в чем-то, а принести свидетельство, что человек этот жил не бесплодно: не любя и не пробуждая любви.

Всякий, кто каким бы то ни было образом был источником любви, имеет защиту перед судом Божиим; но на оставшихся лежит долг принести свидетельство о том, что он для них сделал. И здесь снова дело не просто в доброжелательстве или эмоциях. Святой Исаак Сирин говорит: не своди свою молитву к словам, сделай всю свою жизнь молитвой к Богу. Поэтому если мы хотим молиться за своих усопших, жизнь наша должна подтверждать молитву. Недостаточно время от времени пробуждать в себе определенные чувства к ним и тогда просить Бога сделать что-то для них. Важно, чтобы каждое семя добра, правды, святости, посеянное ими, принесло плод, потому что тогда мы можем встать перед Богом и сказать: он посеял добро, в нем были качества, побуждающие меня поступать праведно, и эта частица добра не моя, а его, и, в каком-то смысле, она – его слава и искупление.

У Православной Церкви очень определенные взгляды на смерть и погребение. Погребальная служба начинается словами «Благословен Бог наш…»; нужно понять, как это много значит, ибо слова эти произносятся вопреки смерти, вопреки тяжелой утрате, вопреки страданию. Служба построена на основе утрени – службы славословия и света; близкие стоят с горящими свечами в руках, символом воскресения. Главная мысль службы в том, что мы действительно стоим перед лицом смерти, но смерть больше нас не пугает, когда мы смотрим на нее через Воскресение Христа.

Читать еще:  Роман Доброхотов: незаданные вопросы

В то же время служба передает двойственность смерти, две ее стороны. Принять смерть невозможно, она чудовищна; мы созданы для того, чтобы жить; и все же в мире, который грехом человеческим стал чудовищным, смерть – это единственный выход. Если бы наш мир греха был зафиксирован как неизменный и вечный, это был бы ад; смерть – единственное, что позволяет земле, вместе со страданием и грехом, вырваться из этого ада.

Церковь видит обе стороны; святой Иоанн Дамаскин написал об этом с предельным, обнаженным реализмом, потому что христианин не может впадать в романтизм, когда речь идет о смерти. Умереть значит умереть, и в этом смысле, говоря о кресте, мы должны помнить, что это орудие смерти. Смерть есть смерть со всем ее трагическим уродством и чудовищностью, и все же, в конечном счете, смерть – единственное, что дает нам надежду. С одной стороны, мы жаждем жить; с другой стороны, если мы в достаточной мере жаждем жить, мы жаждем умереть, потому что в этом ограниченном мире полнота жизни невозможна. Несомненно, смерть – это тление, но тление, которое в сочетании с благодатью Божией ведет к такой мере жизни, которой иначе мы никогда не имели бы. «Смерть – приобретение», – говорит апостол Павел (Флп.1:21), ибо, живя в теле, мы разлучены со Христом. Когда исполнится известная мера жизни – независимо от прожитого времени, – мы должны сбросить эту ограниченную жизнь, чтобы войти в жизнь беспредельную.

Православное отпевание подчеркнуто сосредоточено вокруг открытого гроба, потому что Церковь продолжает видеть человека в его целостности, как тело и душу, о которых она одинаково заботится. Тело приготовлено к погребению; тело – это не изношенная одежда, сброшенная для того, чтобы освободилась душа, – как любят говорить благочестивые как будто люди. Тело для христианина – нечто гораздо большее; с душой не может случиться ничего, в чем не приняло бы также участия тело. Восприятие этого мира – и не только его, но и мира божественного, частично происходит через тело. Каждое таинство – дар Божий, сообщаемый душе посредством физических действий; крещальные воды, масло миропомазания, хлеб и вино причащения – все взято из материального мира. Мы не можем сделать ничего хорошего или дурного иначе, как в союзе с телом. Тело существует не только для того, чтобы душа родилась, созрела и затем ушла, покинув его; с первого дня и до последнего тело было соработником души во всем и вместе с душой составляет целостного человека. Оно навсегда остается как бы отмеченным печатью души и общей жизнью, которую они провели вместе. Связанное с душой, тело связано также через таинства с Самим Иисусом Христом. Мы причащаемся Его Крови и Тела, и таким образом тело по собственному праву соединяется с миром божественным, с которым оно соприкасается.

Тело без души – просто труп и не имеет отношения к тому, о чем здесь идет речь, а душа без тела, даже душа святого, идущая “прямо на небеса”, еще не испытывает того блаженства, к которому призван человек в конце времен, когда слава Божия воссияет в душе и теле.

Как говорит святой Исаак Сирин, даже к вечному блаженству нельзя принудить человека без согласия тела. Такое высказывание о важности тела особенно поражает у св. Исаака, одного и величайших подвижников, одного из тех, о ком иные могли бы сказать, что всю свою жизнь он провел, умерщвляя тело. Но, по выражению апостола Павла, подвижники умерщвляли «тело греховное» (Рим.6:6), чтобы из тления пожать вечность, а не убивали тело ради того, чтобы душа освободилась из плена.

Поэтому мертвое тело является предметом попечений Церкви, даже если это тело грешника; и все внимание, которое мы уделяем ему при жизни, не может сравниться с благоговением, проявляемым в погребальной службе.

Точно так же тело связано с душой и в молитвенной жизни. Каждое извращение, каждое излишество, каждая вульгарность, которым мы сами подвергаем все тело, унижают одного из членов этого содружства так, что наносят ущерб и другому. Это можно выразить иначе: унижения, которым мы подвергаемся извне, можно преодолеть молитвой; унижения, которым мы сами себя подвергаем, разрушают молитву.

Отличительная особенность христианской молитвы в том, что это молитва Христа, приносимая Его Отцу из поколения в поколение, все в новых и новых обстоятельствах, теми, кто по благодати и приобщению является присутствием Христа в этом мире; это продолжающаяся, непрестанная молитва к Богу о том, чтобы свершилась воля Божия, чтобы все происходило согласно Его мудрому и полному любви замыслу. Это означат, что наша молитвенная жизнь есть в то же время борьба против всего, что не Христово. Мы подготавливаем почву для своей молитвы всякий раз, как сбрасываем с себя что-то, что не Христово, что недостойно Его; и только молитва того, кто, как апостол Павел, может сказать: «Уже не я живу, но живет во мне Христос» (Гал.2:20), есть подлинная христианская молитва.

Из книги митрополита Сурожского Антония «Молитва и жизнь»
(издательство «Христанская жизнь»)

Митрополит Антоний Сурожский

Митрополит Антоний Сурожский

Не надо утешать пустыми словами!

– Разлука с человеком всегда более приемлема, когда есть длинная болезнь или старость, ведущие к смерти. Но когда авария, особенно когда умирает молодой человек или младенец, – как тогда можно поддержать родителей, как помочь пережить первоначальный шок?

Митрополит Антоний: Первое, что я думаю: не надо пробовать утешить человека пустыми словами. Я помню, как к одной нашей прихожанке, у которой умер ребенок, пришел молодой священник и сказал: «Я так понимаю ваше горе. » Она, человек правдивый и резкий, обернулась к нему и сказала: «Не лгите! Вы никогда не были матерью и никогда не теряли ребенка, вы ничего не понимаете в моем горе!» И он остановился и сказал: «Спасибо вам за это…» Вот эту ошибку никто не смей делать. Чужого горя никто понять не может, дай Бог свое горе понять, как-то уловить, овладеть им.

Сказать можно, например: «Подумайте о том, что это молодое существо умерло в полном расцвете всех сил души, ума, в полной чистоте. Этот человек как бы вспорхнул в вечность, и теперь у вас предстатель, Ангел Хранитель перед Богом, который покрывает вас своей молитвой, к которому вы можете обратиться как бы с разговором и с радостью о том, что когда-то будет встреча…» Невозможно дать сейчас достаточно примеров по количеству людей и типам обстоятельств.

– Когда скончался Лазарь, Иисус плакал. Как относиться вообще к слезам, когда утешаешь людей?

– Слезы – дар Божий. Никогда не надо мешать им течь. В этом рассказе Спаситель плакал о том, что Лазарь должен был умереть, потому что мир во зле лежит и всякий человек смертен из-за того, что грех владеет миром. Христос тут плакал, я думаю, о Своем друге Лазаре и в более широком смысле – об этом ужасе: Бог дал всей твари вечную жизнь, а человек грехом ввел смерть, и вот светлый юноша Лазарь должен умереть, потому что когда-то грех вошел в мир. Так что люди имеют право плакать над тем, что смерть скосила любимого, плакать о том, что они остались сиротами. И никто не смей им мешать плакать, это их право. Но между слезами и истерикой или плачем без веры есть громадная разница.

– Есть тоже опасность, что человек, горюя, начинает любоваться: мол, он так любил усопшего, что продолжает месяцами, годами даже, плакать и горевать…

– Я думаю, что, с одной стороны, абсолютно справедливо, чтобы человек до конца своей жизни плакал о разлуке, о том, что больше нет возможности обнять любимого, слышать его голос, видеть его взор, поделиться с ним тем, что на душе самого светлого или мучительного. В этом смысле всю жизнь можно пронести скорбь, но не истерическую, не бунтующую скорбь, а тихую, углубленную скорбь: да, было бы так дивно, если можно было бы продолжать старые отношения, старую дружбу, старое общение (которое никогда не умирает в моей душе, – сказал бы этот человек).

Но с другой стороны, человек не должен как бы искусственно подогревать в себе скорбь и драматическое чувство о смерти другого, считая, будто их отсутствие доказывает, что он не любил. Скорбь должна как бы перелиться в другое: в любовь, которая не кончается, в сознание: я тоже иду по этому пути, мне тоже придет время умирать, и какая тогда будет радость встречи. Тогда скорбь просветляется.

– Часто у скорбящих возникает протест, особенно если умирают малолетние: почему он или она, почему теперь, так рано. Как утешать таких людей?

– Я думаю, как во всех случаях болезни или смерти, первым делом – утешать состраданием и тем, чтобы не стараться убедить людей, будто «все это хорошо», – все это очень болезненно и очень трагично и очень мучительно, и с ними этот путь проходить.

С другой стороны, мы знаем, что иногда смерть ребенка освобождает его от большего, чем смерть, ужаса. Из обычной жизни мы знаем, что сейчас происходит в разных частях света: дети бывают ранены, у детей отрубают руки, дети слепнут, дети бывают поражены в спинной хребет и остаются парализованными… И иногда думаешь: как счастливы те дети, которым, как говорит Священное Писание, было дано «вкусить мало меда» и вспорхнуть в вечность.

Не помню, в жизни кого из русских святых был случай. Одна мать убивалась горем и гневом на Бога за то, что умер ее ребенок. Она обратилась к кому-то из подвижников, и тот сказал: «Я помолюсь, чтобы Господь тебе дал понять». И она во сне видит, как Христос к ней подошел и сказал: «Я тебе покажу, какова была бы судьба твоего сына, если бы он не умер…» И она увидела, как он растет, постепенно портится, кончает разбойником, убийцей, и проснулась с криком: «Нет, Господи, лучше ему умереть!»

Конечно, нет смысла это рассказывать человеку, который только что потерял ребенка, – это звучит жестоко; но со временем можно поговорить и о том, что, может быть, смерть спасла этого ребенка от чего-то более страшного, чем разлука с временной жизнью.

– Мне это кажется сомнительным подходом. Когда я пробовал так говорить, я никого не убеждал, может быть, потому, что сам не был убежден. Я знаю, что такой подход есть, но думаю, что самое главное – вот это сочувствие, сострадание…

– Человеку нужно, чтобы ты с ним был в его горе, на дне этого горя вместе с ним, и не убеждал его, что горя нет или что он неправ, горюя. И надо дать время благодати и внутреннему опыту человека что-то сделать.

– Со смертью умирающего кончаются обязанности священника. Я говорю «обязанности», как будто это должность какая-то; но он может и дальше действовать. Во-первых, поминать покойника, если запомнит его имя, на службах и вообще в молитвах. Но если есть родственники, близкие, он может и должен их посещать и успокаивать. Какие тут советы?

– Во-первых, он никогда не должен ставить себя в положение учителя. Не надо делать вид, будто, потому что ты священник, ты понимаешь то, чего никогда сам не испытывал. Это раз. Второе: у тебя должно быть собственное отношение к смерти. И это одна из задач нашей христианской жизни: привыкнуть к мысли о смерти, знать, что она есть, знать, как ты к ней относишься. Скажем, апостол Павел говорил, что ждет свою смерть, потому что только через смерть он соединится со Христом без телесных, вещественных преград. И тут же он прибавляет: однако для вас нужнее, чтобы я остался в живых, поэтому я буду дальше жить… Вот предел. Если бы мы действительно мечтали о живой встрече с Богом, не о встрече через веру, через мгновенные переживания, а о постоянном приобщении Ему, то мы могли бы мечтать о смерти, жаждать смерти, и одновременно быть готовыми не умирать ради Христа.

– А как можно такое отношение передать?

– Видишь ли, для того чтобы передать что-то, надо в себе это носить. Я потому настаиваю на этой стороне, что критерий того, христиане мы или нет, – наше отношение к собственной смерти, к смерти дорогих нам людей. Если мы созрели в какой-то мере или если мы в процессе созревания, можно человеку сказать: «Да, это страшная утрата, но он ушел от вас к Богу, Который его так полюбил, что вызвал его из небытия, а теперь призвал к Себе, чтобы он был с Богом неразлучно. И если вы хотите, чтобы смерть вашего родного не была разлукой, то вы должны перенестись молитвой, духом, опытом в область Божию. Он вам показал путь, по которому вам надо идти. Если вы хотите с ним быть, вы должны быть там, где он есть, то есть с Богом» (конечно, я не говорю, что надо в таких резких словах выражать эту мысль).

И с другой стороны, очень помогает потерявшим родного наша панихида. В ней содержатся самые разные моменты. Святитель Феофан Затворник начал одно отпевание словами: «Братья и сестры, давайте плакать, потому что ушел от нас любимый человек, но давайте плакать как верующие…» Мы плачем над усопшим, потому что человек не призван к тому, чтобы умереть, – человек призван к вечной жизни. Смерть вошла в жизнь через человеческое отпадение от Бога, поэтому смерть как таковая – трагедия. С другой стороны, она – освобождение. Если бы надо было жить, никогда не умирая, в той ограниченности земной жизни, которую мы знаем, был бы неизбывный кошмар. Поэтому, скажем, в отпевании повторяются слова псалма: Блажен путь, которым идешь сегодня, душа, ибо тебе приготовлено место упокоения… Эти слова обращены от имени Церкви к усопшему, но и к тем, кто их слышит. И есть целый ряд мест в службе, где усопший как бы говорит: «Не рыдайте обо мне…»

Из книги «Жизнь. Болезнь. Смерть»

Данный текст является ознакомительным фрагментом.

Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании. Митрополит Антоний Сурожский

Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании. Митрополит Антоний Сурожский

Сборник «Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании» — это беседы, отрывки из лекций, радиопередач, встреч митрополита Антония Сурожского, в которых он говорит о таких важных и сложных вещах, как страдание и смерть, дает им христианское осмысление. Владыка рассказывает много ярких случаев из своей собственной жизни, когда он как врач и священник встречался со смертью, рассуждает о страхе смерти, о страданиях детей, о Суде Божьем и о многом другом.

Темы смерти и страдания – очень трудные и болезненные, но это то, с чем нам приходится сталкиваться в своей жизни, хотим мы того или нет. По большому счету эта книга для всех – вопрос лишь в том, готов ли человек об этом думать и читать.

Читать еще:  Архиепископ ИЛАРИОН (Алфеев): "ПОЗИТИВНАЯ ПРОГРАММА ЦЕРКВИ - ЭТО СПАСЕНИЕ ЛЮДЕЙ"

Несмотря на табуированность, люди, как показывает опыт, хотят говорить и слышать о смерти и страдании. Митрополит Антоний говорит об этом так, как мало кто из наших современников. Материалы, собранные в этой книге, являются плодом дара молитвенного созерцательного слушания, которым обладал владыка. Во всех его размышлениях мы видим личную веру в неокончательность смерти, в превосходство любви, в Свет Воскресения, который не затмит никакая тьма.

Владыка развеивает отношение к смерти как «к худшему, что может с нами случиться». В его словах много света, утешения, надежды и любви. Он говорит о смерти и страдании так, что умирать и страдать становится почти не страшно.

Эти беседы, отрывки из лекций, радиопередач, в которых владыка говорит о таких важных и сложных вещах, как страдание и смерть, дает им христианское осмысление. В его словах много света, утешения, надежды и любви. Он говорит о смерти и страдании так, что умирать и страдать становится почти не страшно. Вот что пишет в предисловии к книге протоиерей Христофор Хилл, настоятель часовни Живоначальной Троицы при Первом московском хосписе.

Однажды я беседовал с митрополитом Антонием о пастырском служении в хосписе и общении с умирающими и их близкими. Я был тогда поражен обстоятельствами нашего разговора. Это происходило во время Сурожской епархиальной конференции в мае 2001 года — вокруг толпились люди, они общались, приветствовали друг друга, обменивались новостями, радовались встрече со старыми друзьями… Владыка Антоний отвел меня в сторону, в незаметную маленькую комнатку, закрыл дверь — и весь людской шум стих. За окном пели птицы, и деревья были все в цвету…

Так мы посидели в безмолвии несколько секунд, и только потом начался наш разговор. Я вспоминаю все это потому, что разговоры и проповеди владыки глубоко укоренены в духовном безмолвии. В безмолвии творческом, в тишине, располагающей к ви дению глубин собеседника, к ви дению того, как в нем отражается слава образа Божьего. Владыка 10 обладал удивительной способностью сосредотачиваться исключительно на том человеке, с которым он сейчас общался — на это время собеседник становился для него космосом. Этот дар — говорить из глубины молитвенной тишины — чувствуется не менее остро, когда речь идет о смерти и умирающих.

Часто во время моего служения в Первом московском хосписе мне доводилось слышать: что надо говорить умирающему? Как общаться с его родственниками? Много лет назад я задавал владыке те же вопросы, но он не ответил мне, что именно нужно говорить. Он сказал, что самое главное — слушать. Слушать не просто для того, чтобы быть в курсе обстоятельств говорящего, но чтобы стать частью его жизни, его опыта. Именно так слушание может стать сочувствием — не обязательно отвечающим на вопросы, на которые часто и не может быть ответов. Слушание, научил меня владыка, может стать сопричастностью.

Материалы, собранные в этой книге, являются плодом того дара молитвенного созерцательного слушания, которым обладал митрополит Антоний. Он опирался не только на святоотеческую традицию, но и на опыт современных мыслителей и писателей, в том числе неправославных — подобно пчеле, которая, по 11 словам св. Василия Великого, собирает пыльцу с самых разных прекрасных цветов и приносит мед истинной духовной мудрости. Однако более всего владыка опирался на свой богатый личный опыт. Митрополит Антоний сталкивался со смертью не только по долгу своего пастырского служения, но и работая врачом, и принимая участие во французском Сопротивлении во время Второй мировой войны. Во всех его размышлениях мы видим личную веру в неокончательность смерти, в превосходство любви, в Свет Воскресения, который не затмит никакая тьма. И, в конечном итоге, эта книга — о надежде.

Протоиерей Христофор Хилл, настоятель часовни Живоначальной Троицы при Первом московском хосписе

Слова митрополита Антония Сурожского, как всегда, просты и, как всегда, будто доносятся из других миров. «Для меня смерть — это победа, ликование, это то, к чему я всей душой стремлюсь», — говорит владыка, и ты отчетливо понимаешь, что для тебя это бесконечно высокая планка. Но тут же он говорит совершенно простые и доступные вещи: «Общий принцип – можно бояться того, чего можно избежать, и принимать меры. Но никогда не надо бояться того, чего не можешь избежать…» «Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании» — новая книга митрополита Антония, отрывок из которой мы приводим сегодня.

— В чем цель земной, человеческой жизни? Апостол Павел говорил, что нужно всегда радоваться. Но какой смысл радоваться, если вокруг столько страдания?

— Весь вопрос в том, что мы называем скорбью и что мы называем радостью. Конечно, мы не для того вступаем в мир, чтобы все было гладко, все было хорошо, чтобы можно было просто радоваться всему. Этого ни с кем не бывает. Но если речь идет о том, чтобы творчески прожить, чтобы радость наша была в творчестве, и если страдание, которое нам выпадает, является задачей, которую мы должны решить именно творчески, победоносно, тогда можно сказать: да, мы рождаемся в жизнь на радость, но на трагическую радость творчества, потому что творчество без трагедии не бывает.

И цель жизни в том, чтобы человек, который является наследником не только своих родителей, но тысячелетий человеческих жизней, взял на себя ответственность за все прошлое человеческого рода, за все настоящее, современное ему состояние мира и в этом мире, как носитель всего прошлого мира, творчески, подвижнически себя делал подлинным человеком — таким, который не зависит от власти над ним страстей, страха, жадности, желаний и победоносно покоряет себя Богу ради того, чтобы себя отдать на служение ближнему, себя отдать на служение всему благородному.

Если так думать о радости и о счастье — да, в этом цель жизни: в том, чтобы вырасти в меру такого человека, в котором каждый встречный мог бы увидеть чудо, мог бы посмотреть на него и сказать: «Что это за человек?! Чем он живет, какое у него сияние, какая в нем тишина, какая сила, какое мужество, какая красота!»

Один из западных писателей, К.С. Льюис, говорил о том, что всякий человек, встречающий верующего, должен был бы остановиться и поставить перед собой вопрос: «Что я вижу?! Это не изваяние, это не статуя, это не подобие человека, это настоящий человек! Разница между этим человеком и мной так же велика, как между статуей (которая может быть очень прекрасна, но мертва) и живым человеком». А посланы мы в мир для того, чтобы этот мир — такой страшный, такой холодный — превратить в мир, достойный человека, человечный мир, прекрасный мир, на который человек может радоваться, где он может дышать свободно. Но для этого мы посланы на подвиг. Спаситель нам сказал: Я посылаю вас, как овец среди волков (Мф. 10: 16). Мы должны своей жизнью и, если нужно, своей смертью преображать этот мир. Вот цель и смысл, который я вижу в своем и в чужом существовании.

— Каково ваше отношение к смерти?

— Как вам сказать это проще? Я начну с цитаты. Когда мне было лет пятнадцать, мой отец мне сказал: «Проживи так, чтобы научиться ждать свою смерть, как юноша ждет свою невесту». Это вошло мне в душу, в плоть и кровь; я всю жизнь это переживал именно так. Приблизительно в то же время я стал верующим и читал Евангелие, и пережил это очень глубоко и сильно: для меня действительно оказалось, что я полюбил Христа. Конечно, я не могу сказать словами апостола Павла: Для меня жизнь — Христос (Фил. 1: 21), потому что я никогда не сумел жить на этом уровне. Но тоска моей жизни, желание, голод — Христос. И предел этого голода — дверь, которая смертью откроется к тому, чтобы видеть Христа, общаться, войти в вечную жизнь уже без завесы. Слова апостола Павла, что для него смерть не в том, чтобы совлечься временной жизни, а в том, чтобы облечься вечностью, мне до самой глубины души понятны, т. е. я их переживаю как что-то желанное, замечательное, дивное.

Конечно, бывали моменты, когда жизнь была трудная и когда не от вдохновения, а от усталости думалось: «Умереть бы, заснуть бы». Но не так, как Лермонтов говорит: «Я хотел бы забыть и заснуть, но не холодным сном могилы, мне хотелось бы так заснуть, чтобы в груди дремали жизни силы…» Дальше идет про соловья: без соловьев заснуть, так, чтобы действительно спать и, может быть, даже выспаться. Такие моменты, конечно, бывают.

Теперь вопрос о том, почему я верю в вечную жизнь. Не потому что я хочу вечной жизни. В каком-то смысле, если бы я знал, что нет вечной жизни, я бы сказал: «Ну ладно». Один из подвижников Запада сказал: «Если не было бы вечной жизни, знать Бога на земле — такая полнота счастья, что одного этого было бы достаточно».

Но я уверен в вечной жизни. Уверен потому, что если Бог есть любовь, если Он нас вызвал к бытию не актом власти, силы, насилия, а позвал нас и сказал: «Приди, Я тебя так люблю, что Я тебе все дам, что Мое, и Себя Самого тебе отдам», то такой Бог не может в какой-то момент сказать: «Ну вот, теперь довольно, пошел в пепел, пошел в землю, Я тебя довольно видел!» Я себе не представляю даже в человеческих отношениях, что можно сказать: «Я тебя всю жизнь любил, теперь долюбил, довольно».

И кроме того, у нас есть свидетельства другого рода — свидетельства несметного числа святых, видевших Спасителя, Божию Матерь, святых. Вот апостол Павел встретил Христа воскресшего; свидетельства людей, которые видели или ощущали присутствие своих усопших, знали, что это реальность. Поэтому у меня никакого сомнения нет, что усопшие живы, что Бог жив и что мы будем жить.

И поэтому для меня смерть — это победа, ликование, это то, к чему я всей душой стремлюсь. Но следующие слова апостола Павла мне кажутся очень героичными: «Жизнь для меня — Христос» (он так любит Христа, что ничего у него не было в жизни, кроме Христа, все остальное было мишура, пыль); «смерть же — приобретение, потому что пока я живу в плоти, я отделен от Христа». И третье: «Но для вас полезнее, чтобы я жил, и поэтому я буду жить» (см.: Фил. 1: 21–26). Готовность отказаться от смерти, потому что другим нужно, чтобы он жил, — это такой героизм, на который я не способен. Я все-таки поглядываю в сторону кладбища и думаю: хорошо бы там…

— Значит, не надо бояться смерти?

— Я думаю, что не надо. Во-первых, общий принцип: никогда не надо бояться того, чего не можешь избежать, вот и все. Можно бояться того, чего можно избежать, и принимать меры, да и то боязнь — не очень продуктивная вещь. Но когда знаешь заранее, что это непременно случится, то никакого толку нет всю жизнь бояться того, что придет, может быть, в сто семь лет. Вы понимаете, сколько времени вы будете бояться! И как это будет «полезно». Это омрачит всю жизнь в течение ста семи лет — и для чего?

Отцы Церкви говорили: «Имей память смертную». И когда это говоришь современному человеку, тебе отвечают: «Что? Чтобы память смертная, как туча, омрачала всякую радость, тенью ложилась на всякую мою радость — нет, спасибо!» А отцы совсем не о том говорили. Они говорили о том, что если ты помнишь о смерти и ставишь перед собой вопрос, готов ли ты, скажем, стоять за свои убеждения до смерти включительно, — да, тогда ты можешь стоять во весь рост. Если, как французский писатель Рабле, ты можешь признать: «Я готов стоять за свои убеждения, но только до повешения», — ты будешь всю жизнь зайцем, потому что только когда ты готов идти на весь риск, ва-банк, ты можешь жить сплеча. Вот почему надо иметь сознание смерти.

Сознание смерти — удивительная вещь в том смысле, что она, с одной стороны, уравнивает людей и, с другой, делает все события, все ситуации совершенно иными и новыми. Я помню, во время войны так было. Поскольку мы все стояли перед лицом смерти, все оценки были иные, человек расценивался не по рангу, не по титулу, а по тому, что он собой представлял. И это была оценка человека по существу. С другой стороны, когда вы знаете, что человек должен умереть, то нет значительных или незначительных вещей. Представим себе в наших отношениях, которые бывают такие поверхностные, что человек, к кому мы отнеслись сейчас так поверхностно, небрежительно, «мне некогда с тобой возиться», может прямо здесь упасть и умереть. Каково нам было бы, с чем бы мы остались? Если я бы ему сказал: «Пошел ты! Я читаю сейчас роман, а ты пришел со своим горем…» — и это последнее мое слово? Какая жуть! Это не часто случается, слава Богу, но я это подаю выпуклым и резким примером. Сколько раз человек уходит с болью в сердце, окончательно, и говорит: «Я к нему никогда не приду: он пренебрег мною в момент, когда у меня было горе…»

Знаете, у меня был ужасный случай, который меня вразумил. У нас в приходе была девушка, пьяная изо дня в день. Приходила ко мне, сидела, я с ней как-то разговаривал. В какой-то день у меня сидела старушка, которая пришла с настоящим горем, и вдруг звонок. Открываю дверь: Елизавета стоит, на вид пьяная. Я сказал: «Елизавета, у меня на тебя времени нет сегодня». Она посмотрела, говорит: «Можно мне немножко в церкви посидеть?» А сказала так, что я вдруг похолодел. Она пошла в церковь сидеть. Я кончил со своей старушкой, спустился. «В чем дело?» — «Я пришла вам сказать, что мой жених умирает, и я надеялась, что вы, может быть, пойдете к нему…» Один раз я ей сказал, что у меня на нее времени нет, один раз за десяток лет!

После этого я понял, что значит «имей память смертную»: смерть вот тут, и можно человека убить. Идея смерти не значит, что он умрет физически, это значит, что все кончено. Эта Елизавета была великодушна, она не покончила со мной как с человеком; я пошел к жениху и так далее. Но вот ужас… Если бы только помнить, что никогда нельзя пренебрегать!

Из книги митрополита Антония Сурожского «Жизнь и вечность. 15 бесед о смерти и страдании»

Ссылка на основную публикацию
Статьи c упоминанием слов:
Adblock
detector